Омут морока и тайн - Мария Щедрина

Я кивнул. За столько дней уже давно выучил, где находится эта ставшая ненавистной комнатушка.

– Ну и отлично! Тогда сам дойдешь. – Она почти уже вышла, но напоследок обернулась и погрозила сухоньким пальцем. – Смотри мне! Если что-нибудь отсюда пропадет, пеняй на себя! – И ушла.

Мне это так напомнило последнюю встречу с Василисой, что я усмехнулся. Та тоже так тряслась за свою аптечку, а теперь взяла и пропала на две недели. Кудрявый врач на мои вопросы, как всегда, скривился, но все-таки ответил довольно грустным тоном, что она заболела. Она болела и до этого, хотя намного меньше, и я предположил, что, возможно, вышла с больничного слишком рано и не долечилась до конца. Потом я вспомнил, как Василиса сказала, что пойдет помогать справляться с каким-то чудовищем или опасной женщиной, и пропала после этого. Я начал беспокоиться. Вдруг причина «болезни» – как раз то существо? И насколько тогда все серьезно?

Впрочем, должно ли это волновать меня? Василиса – лишь врач, безликое создание, которое встретилось мне на пути, чтобы вылечить. Если мне оказывают все необходимые услуги без нее, то какая разница? У меня много других причин для беспокойства. Например, шрамы. Или тот, кто их оставил.

Займусь-ка пока первым пунктом.

Несмотря на все мое нежелание видеть себя, я все-таки решился подойти к зеркалу, висящему над раковиной в перевязочной. В конце концов, когда-нибудь это придется сделать, и лучше, если в первый раз я увижу себя без свидетелей. Без сочувствующих взглядов и глупых утешений или, напротив, оскорблений в духе того, какой я теперь уродец.

Медленно, очень медленно я встал и пошел к раковине. Наверное, примерно так несчастные осужденные идут на казнь. Только их казнь – в том, чтобы навсегда покинуть этот мир, а моя – в том, чтобы убедиться, что лицо у меня теперь жуткое, как у давно покинувшего мир мертвеца, хотя я живой. И буду живым по крайней мере какое-то время.

Остановившись перед зеркалом, я несколько минут боролся с собой, будучи не в силах посмотреть на себя. Я внимательно изучил взглядом собственную больничную одежду, белую и скучную, скрывающую под собой такие же жуткие шрамы, как и те, что на лице. Затем перевел взгляд на такую же белую раковину. Холодная, идеально-чистая, с серебристым смывом и лежащим рядом на полочке куском старого жесткого красного мыла.

Сколько раз у самой раковины стояли медики? Как долго они мыли руки, понимая, что спасли пациента и теперь его нужно только тщательно перевязать, а самое страшное позади? Или, наоборот, понимая, что бедняге, лежащему на кушетке, уже не поможет никакая операция, и делая вид, что лечат его лишь из соображений гуманности, этики и, возможно, жалости. Думаю, даже эта раковина таит в себе намного больше, чем кажется.

Я ухватился за белые бортики, будто за последнюю соломинку, судорожно сглотнул, как пловец, которому предстоит кинуться в ледяную воду, и действительно кинулся – резко поднял голову и впился взглядом в собственное отражение. В общем-то, все не так плохо, я больше боялся. Все из-за треклятой медсестры! Все лицо покрывали мелкие порезы, нестрашные и уже почти зажившие, хотя один из них чуть не задел мой глаз. Два глубоких рубца криво пересекали щеку. На них были швы – может, и в самом деле неправильные, может, именно из-за них у меня останутся шрамы, но что-то мне подсказывало, что с ними я выгляжу намного лучше, чем мог бы без них. Еще один порез проходил через переносицу. Нос из-за этого был красным, как у пьяницы, и немного опухшим, но в целом тоже не слишком мерзким. В общем, еще немного подлечусь и стану похож на чертова Геральта из Ривии. Я не играл и не читал, но, если не ошибаюсь, у него отбоя от прекрасных дам не было, поэтому можно не беспокоиться.

Не знаю, сколько простоял так, глядя в зеркало и думая то о своем лице, то о тоскливом больничном одиночестве, то о… Василисе. В какой-то момент поймал себя на мысли, что перевязочная может понадобиться другому пациенту и в любой момент сюда могут зайти. Почему-то от этого я почувствовал себя ребенком, который занимается чем-то запретным тайком от взрослых. Поэтому я сам себе пожал плечами, слегка взлохматил волосы, чтобы не выглядеть совсем уж бедненьким прилизанным мальчиком, и отправился в свою палату.

Настроение немного поднялось. Зима закончилась, перевязки тоже. Быть может, сегодня закончится или начнется что-нибудь еще?

Со своего второго больничного я вышла первого марта. Не успела прийти, как пару раз услышала поздравление с началом весны. Подобное меня всегда удивляло. Какая разница, какое сейчас время года, тем более что его начало, как правило, не соответствует типичной для этого времени года погоде? Первое марта не значит, что пора убирать подальше шубу и сапоги, это просто очередное число, коих триста шестьдесят пять в каждом году. Но людям, наверное, иногда важны такие мелочи, чтобы лишний раз порадоваться. Может, в какой-то степени они и правы. Чему еще радоваться в нашем мире, как не приближению или хотя бы намеку на скорое приближение тепла и пробуждение природы?

В БСМП ничего не поменялось. Что за три дня моего первого отсутствия, что за две недели второго больница не развалилась. Екатерина Алексеевна все так же ругалась с ленивыми врачами и пыталась организовать работу приемного отделения, больные смиренно или не очень ждали своей очереди на прием, а санитары возили каталки, шепотом обсуждая, как устали от грязной работы и как большинству из них еще готовиться к школьным контрольным или сдавать долги в колледже. В общем, все было стабильно. Даже, пожалуй, стабильнее, чем было. Мемориал Марине, если верить Тимофею, убрали, а ее мнимый суицид подзабылся, и к прежде слегка подавленным медикам вернулось былое циничное, но искреннее жизнелюбие. Грустно, что чье-то горе так быстро забывается, но радостно, что существуют такие постоянные вещи. Если обыденность – это не четыре стены общежития, а что-то вроде нашей больницы, то она мне даже нравится.

В прошлый раз – даже в прошлые два раза, если считать выход с больничного и мой полубессознательный побег от Германа, – мне повезло, потому что в ординаторской никого не было. Однако фортуна, видимо, довольно строга и не позволяет людям наглеть, потому что сегодня мне не повезло совсем. Стоило мне открыть дверь, как появившаяся было радость начисто испарилась.

В ординаторской был Артем Хоффман. И мы с ним снова оказались один на один. Увидев светлые волосы и высокую фигуру, я с трудом удержалась,