Омут морока и тайн - Мария Щедрина

– Я, конечно, в праздник не хотела говорить, – начала Олеся, и мне аж страшно стало от ее капризно-холодного тона, – но раз ты сам начал… Не хочешь спросить, как я себя чувствую, у своей ненаглядной Василисы?

На какой-то момент я впал в ступор.

– Что?.. Прости, пожалуйста, но я не понимаю…

– А то!

Олеся так быстро изменилась с миролюбивой на злую, что я начал проклинать себя за то, что спросил, как она себя чувствует. Хотел как лучше, а получилось как всегда. И почему я постоянно все порчу?

Она резко перескочила на другую тему, и я с удивлением поднял на нее глаза.

– У меня в семье кое-кто заболел, а я даже не могу нормально ухаживать за человеком, потому что меня уже неделю трясет из-за этой суки! – распалялась все сильнее с каждым словом Олеся. – Что ты так смотришь? Она тебе не рассказывала, как допрашивала меня? В больнице появляться и видеть ее рожу противно! Закопалась своим длинным носом в мое прошлое и сказала, что я убийца, потому что когда-то была жертвой! Это нормально?!

Я стоял, слушал и не знал, что ответить. У меня появилось ощущение, что одна моя нога – на маленькой полоске земли, а второй и наступить некуда, потому что вокруг пропасть. Или вода, в которой можно утонуть. Или огонь. Хотя про огонь я вспоминать не очень люблю.

С одной стороны, я не выношу, когда Лисс оскорбляют. Она прекрасный человек, умный и бесстрашный, и к тому же моя подруга. С другой стороны, подробно она ничего не рассказывала мне о своем разговоре с Олесей. Если она нагрубила ей, то это мне тоже не нравится. Олеся не менее хорошая, и знать, что ее кто-то оскорбил, и не возмущаться я тоже не могу. И, что самое страшное, я понимаю, что Лисс действительно могла так поступить. Эти двое не ладят. Леся ревнива, Лисс это раздражает, и она, хоть никогда ничего плохого не говорила мне, с некоторыми людьми может быть достаточно остроязычной.

– Олеся… – попытался начать я, с трудом подбирая подходящие слова.

Хотел успокаивающим жестом положить ладони ей на плечи, но Олеся, скрестив руки на груди, отстранилась.

– У Лисс тоже было непростое прошлое. Как, в общем-то, у всех в нашей больнице. Поэтому иногда она бывает резкой. Но если она как-то обидела тебя, я с ней поговорю, обещаю. Попрошу больше так не делать и извиниться.

Честно говоря, я слабо представлял, как это сделаю, потому что Лисс просит прощения, только если действительно считает себя виноватой. И вряд ли она пообещает чего-то не делать, если предположит, что для ее расследования это может понадобиться. Но я надеялся, что она меня поймет.

– Ага, она тебе покивает, а сделает еще хуже, – отозвалась тем временем Олеся, и я еще более растерянно замолк.

Помолчав немного, Леся вдруг добавила:

– Ты ее больше любишь, да?

– Олеся, я говорил, что люблю вас одинаково сильно. Просто ты для меня девушка, а она друг.

– Врешь ты все. Что насчет секретов? Про нее ты лишнее слово сказать боишься, а я… Эта дрянь вцепилась в меня, потому что я уехала тогда ночью, а ты, конечно же, все ей доложил.

Я ощутил острый укол вины. Да, я сказал Лисс, что Леся тогда уехала, но и подумать не мог, что она так все свяжет.

– Олеся, я не знал, что это какая-то тайна. Если бы ты меня предупредила…

«Лучше бы не виделись», – прошептала та нехорошая часть меня, которая раньше ревновала.

– То есть я еще виновата? Я пытаюсь тут что-то объяснить, хотя могла бы просто промолчать, и я же виновата?

Я тяжело вздохнул. Она права, конечно, хотя, по-моему, не виноват никто. Мы друг друга недопоняли.

– Олесь, прости меня. И Лисс тоже. Пожалуйста.

«Ты ведь простила уже? Иначе не вытаскивала бы меня на эту прогулку и не радовалась бы так поцелую. И не дарила бы этот чертов подарок, который я с легкостью променял бы на то, чтобы ты не расстраивалась».

Олеся все еще выглядела недовольной, хотя это нисколько не портило ее красивое лицо. Она хотела что-то сказать, даже приоткрыла рот, но ее прервал громкий звук пришедшего сообщения. Олеся быстро вытащила его, и выражение ее лица тут же изменилось. Брови приподнялись, глаза округлились от удивления, губы сжались в тонкую полоску. Я хотел спросить, что там такое, но решил, что сейчас не имею на это права. Олеся снова убрала смартфон в карман, окинула меня обиженным взглядом и бросила:

– Я подумаю. А теперь мне пора. Больше не смогу побыть с тобой, извини.

И она быстро ушла, стуча каблуками по очищенному асфальту. Я снова остался один.

Еще немного потемнело, начали зажигаться первые фонари. Пошел мелкий мокрый снежок, который тут же таял в соленых блестящих черных лужах под ногами.

Олеся, отойдя на такое расстояние, чтобы мне не был слышен ее голос, снова вынула телефон. Нервно обернувшись, она нажала пару раз на экран и приложила его к уху – кому-то позвонила. И что это такое? Кто ей пишет все время, из-за кого она пропадает? Или я зря волнуюсь?

Я размышлял об этом всю дорогу до дома, но Лисс решил ничего не говорить. Наоборот, надо выглядеть как можно более бодро, потому что я писал ей, что собираюсь встретиться с Олесей, а после свидания у меня обычно хорошее настроение.

Возможно, Олеся права, и Лисс не стоит докладывать прямо-таки все. Да, мы друзья, но у каждого из нас есть личная жизнь, которую мы можем понимать неправильно. Она не должна оправдываться из-за того, что кто-то увидел ее с Хоффманом, а я – докладывать, что Олеся выглядит нервной и все время куда-то убегает. Даже если она что-то скрывает, я верю, что это «что-то» абсолютно безобидно. Даже если вдруг она – сердце начало неприятно покалывать от такой мысли – изменяет мне и хочет расстаться, это только наше с ней дело, разве нет?

Но это самое страшное, что может произойти. Я был уверен, что Олеся не убийца.