Омут морока и тайн - Мария Щедрина
К чему это я? Да к тому, что сегодня наступит конец одной из давно мучащих меня вещей – повязке. Наконец настал день, когда медсестра не просто снимет неприятные, вызывающие чесотку куски бинтов с пластырями и наденет новые, а уберет их насовсем. Три недели назад, когда я только попал сюда, мне думалось, что этого никогда не произойдет, но я дождался сего знаменательного момента.
Сейчас я как раз сидел в перевязочной, а передо мной суетилась медсестра. Я заметил, что в этой больнице многие врачи и медсестры очень молодые, намного моложе, чем они должны быть, и есть даже подростки, но конкретно этой невысокой полноватой женщине лет пятьдесят, не меньше. Впрочем, несмотря на возраст, она очень даже шустро перемещается по кабинету, беря необходимые инструменты и мази для обработки. Пожалуй, даже быстрее некоторых молодых медиков.
Процесс снятия повязок, надо сказать, не самый приятный. Все мои раны уже зажили достаточно, чтобы бинты не были нужны, но из некоторых все равно еще порой начинает сочиться сукровица, стоит только неаккуратно зевнуть или улыбнуться. Из-за этого ткань периодически промокает и липнет к коже, и ее приходится снимать с помощью магии или медицинских средств. И то и другое болезненно щиплет, иногда так, что я просто не могу не дернуться или хотя бы не скривиться.
– Ну прости, родной, прости! – извинялась женщина, снимая рукой в медицинской перчатке очередной пластырь. – По-другому никак не снимешь. Зато теперь наконец-то кожа проветриваться будет.
Я усмехнулся и что-то ляпнул, соглашаясь. Мыслями я находился не здесь, не в перевязочной, а где-то намного дальше, поэтому не особенно вникал в то, что говорю.
Когда я проснулся утром, из-за спины одного сидящего в телефоне пациента увидел сегодняшнее число. Первое марта. Это значило, что я торчу тут уже три недели. А еще – что наконец-то наступила весна. Конечно, пока календарная, не совсем настоящая, но все же.
Весна. Время тепла, любви и надежды, так часто воспеваемое в искусстве. Григ, Мендельсон и Штраус посвящали ей свои произведения, а у Чайковского есть даже отдельная пьеса «Март. Песнь жаворонка» в цикле «Времена года», очень красивая. Значит, наверное, не просто так ее любят. Вот только чем для меня будет эта весна? Тоже принесет радость и новизну или, что, увы, вероятнее, станет последним временем года, которое я увижу?
Второй вариант нагонял на меня тоску. Чего мне меньше всего хотелось, так это навсегда запомнить унылые больничные стены и не менее унылый вид из окна. И весну, скучное, серое начало весны со снегом, грязью и серым, как перетертый ластиком лист бумаги, небом.
– Ну, вот и все! – оборвала мои поэтичные печальные мысли медсестра, и я действительно впервые за долгое время ощутил на своем лице только царапины и собственные упавшие на лоб волосы.
Медсестра отошла на пару шагов и оглядела меня критическим взглядом художника, оценивающего свое творение. Простояв в такой позе пару долгих минут, она снисходительно вздохнула.
– Швы, конечно… будто курица лапой делала. Очень неаккуратные. Или ходи пугай людей, или… не знаю… узнай в регистратуре, как записаться к косметологам, чтобы они тебе личико поправили. В косметологии у нас не ребятня работает, а нормальные врачи с образованием.
– Да без образования они у вас тоже ничего, – заметил я. – И нормальные швы, меня все устраивает.
Я говорил очень уверенно, и, судя по лицу медсестры, она удивилась, но поверила мне. На самом деле я своего лица без бинтов еще не видел. Была такая возможность, но мне не хотелось. Раньше, до нападения, я выглядел очень даже хорошо, во всяком случае, меня не раз называли красивым, а девчонки часто подходили и просили дать номер телефона. А сейчас… даже представить было страшно. Не то чтобы она так важна мне, эта красота, но взглянуть в зеркало и понять, что я потерял еще что-то из того, что у меня раньше было, я не хотел. Получается, я солгал.
Но на это тоже была причина. Несмотря на то что большую часть времени, которое я лежал здесь, ко мне захаживал кудрявый парнишка – Тимофей, кажется, – я знаю, что раны мне зашивал другой человек. Василиса. Заносчивая холодная девушка, которая справляется со злостью, громя заброшки, и умудряется прятать ножи в невозможно красивых черных волосах, похожих на ночное море. В общем, настоящая ведьма, и не потому что у нее такая раса.
Не могу сказать, что она мне понравилась, но после пары-тройки наших с ней встреч, порой мало связанных с медициной, я не мог выкинуть ее из головы. Она какая-то странная. Вроде бы выглядит так, будто может сжечь тебя одним взглядом, а вроде боится постоять за себя в простейших ситуациях. Например, как тогда, когда ее чуть не ударил тот мужик. Люди такими не рождаются, на подобное поведение есть причина. Какая она у Василисы? Это не мое дело, и вряд ли она расскажет – как и я вряд ли расскажу ей о себе, – но… Я подумал, что неплохо было бы помогать ей по мелочам. Конечно, лечить меня – ее обязанность, за которую ей наверняка платят, но все-таки надо как-нибудь по-хорошему себя проявить. Мало ли как это пригодится нам обоим.
Хотя меня ужасно раздражало то, что Василиса называет меня волчонком; хотя она пугала меня своей непредсказуемостью и суровым взглядом (пожалуй, глаза у нее тоже ничего, не только волосы. Смотрела бы на меня не как демоницы с Врубельских картин, было бы вообще замечательно), мне стало немного обидно, что медсестра так грубо высказалась о ее работе. В этой больнице работают не только сверхъестественные твари вроде меня, но и люди без медицинского образования, а такому человеку, ничего не знающему об анатомии и не отучившемуся восемь лет, стоит сказать спасибо уже за то, что он в целом знает, как накладывать швы. Я жив, здоров, и раны почти не болят, а необходимое мне лечение определяет как раз Василиса. Зачем же оскорблять ее швы? Пусть эта тетка сама накладывает их, если такая умная!
– Устраивает так устраивает, – пожала плечами медсестра, и вид у нее стал довольно безразличным.
Она перевела взгляд на часы, висящие прямо напротив моей кушетки. Время, кстати, было не очень раннее – полдень, – хотя проснулся я не так давно. И снова остался без завтрака. Сова, что поделать. А для сов учреждения вроде больниц не созданы даже в век хваленой толерантности.
– Так, у меня таких, как ты, еще много, плюс