Метафора - Константин Александрович Образцов

— Какие новости в мире? — спросил я.

— Ничего нового, одна скука, — отозвалась Ингрид. — Стабильность.

— Про нас что-нибудь пишут?

Ингрид покачала головой:

— Только с утра в двух словах про «трагически погиб вместе с семьей», и все, а о бане вообще ни слова.

— Наш у себя?

— Куда же он денется.

Леонидыч сидел в своем маленьком кабинете, окутанный синеватыми клубами табачного дыма, вросший в кресло, как тролль в скалу. Бутылку коньяку он по привычке успел убрать со стола на пол, когда услышал стук в дверь, но я точно знал, что она вернется на стол, едва я выйду. Рядом со стаканом ощетинилась окурками исполинская пепельница; в углу мерцал экран квадратного телевизора, ровесника моего «Гранд Чероки», где блондинка в ярко-синем костюме, ведущая нашего местного телеканала, рассказывала о том, какие новые перспективы откроет для Острова визит делегации потенциальных инвесторов.

— Ну, как там наши дела? — прогудел Леонидыч, впрочем, без особого интереса.

У него вышла выслуга восемь лет назад, и тут он работал уже на пенсии, пусть даже работой пребывание в кабинете с сигаретами и коньяком назвать можно было с определенными допущениями. Наверное, у него тоже были какие-то свои особые причины приехать на Остров и сидеть тут в ожидании скорого апоплексического удара. Имелись такие причины и у меня, вот только я после выслуги лет, которая наступит через два года, не собирался тут оставаться ни дня.

Я коротко рассказал Леонидычу, как наши дела. Тот рассеянно слушал, кряхтел, а потом сказал:

— Бадри жалко, хороший мужик был. Ты там присмотри, чтобы в Демидовке без него все как-то обошлось… Да и в городе, знаешь ли, неспокойно. Люди напуганы.

— Непременно присмотрю, — заверил я и вышел.

За окнами кабинета сгущались ранние осенние сумерки. Тяжелые, набрякшие темной влагой кроны деревьев поблескивали в свете уличных фонарей. Мне был виден козырек над входом, узкий тротуар и часть улицы. Какой-то человек в длинном пальто и с зонтом медленно прогуливался вдоль противоположного дома. Проехал автобус, похожий на ярко освещенный аквариум. Я с хрустом скрутил пробку с горлышка бутылки, сделал большой глоток и стал размыш-лять.

В том, что стрельба в бане и предельно жестокое убийство семьи главы сельского поселения не имеют никакого отношения к мелким преступным махинациям вокруг рыбной ловли или микроскопическим партиям того, что нельзя называть, у меня не было никаких сомнений. Я слишком хорошо знал, какие суммы там крутятся и что представляют собой фигуранты, например, ныне покойный Бадри Константинович Елисабедашвили, он же Бадри Седой, который два раза в месяц аккуратно передавал мне конверт, содержимое которого я делил пополам с Леонидычем. Не то чтобы мы в этом сильно нуждались — зарплаты на Острове, как я уже говорил, у всех были более чем приличные, и сотрудники не являлись исключением, — но существуют традиции, и не нам их нарушать. Общую сумму, которая за один раз набиралась в конвертах от Полины из «Малинки», от ребят из артели в Демидовке и от бармена Гоши, барыжащего немаркированным алкоголем и тем, что нельзя называть, в «Последнем причале», можно было при известной сноровке пропить за вечер, поэтому я ни при каких обстоятельствах представить не мог, что какие-то терки вокруг столь скромной теневой экономики способны привести к настолько чудовищным последствиям.

Однако в тезисе Алины о том, что нужно следовать за деньгами, резон был, да и у меня имелась уже своя версия, пусть даже пока я не стал озвучивать свои соображения ни Чурилову, ни моей загадочной и нежданной напарнице. Я скорее готов был поверить, что мы все живем в матрице или что при помощи сотовых вышек нас облучают иллюминаты, чтобы превратить в покорных их воле марионеток, чем в случайное совпадение во времени визита многочисленной делегации инвесторов, пожаловавших в Метафору, и двух эпизодов резни, чрезвычайной даже для неблагополучного мегаполиса. Все это выглядело как следствие какой-то игры, затеянной высоко наверху. Если ты презентуешь собственный город как самое благополучное и безопасное место в стране, то массовые убийства вряд ли положительно скажутся на инвестиционной привлекательности. Учитывая возможную цену вопроса, тут действительно могли быть на кону такие деньги, ради которых не пощадили бы ни детей, ни женщин и могли нанять профессионалов, способных устроить в городе смертельный хаос. Похоже, что против Шефа готовился заговор на самом высоком уровне, и эта неприятная догадка объясняла и открытую дверь в бане, и то, зачем вдруг Каёкин в выходной день спозаранку рванул на работу, а еще то, почему я до сих пор не получил от Чурилова записи с камер.

Но как с этим связана Алина? Наличие судебно-медицинского эксперта в составе делегации инвесторов высокотехнологичного проекта было таким же уместным, как появление буддийского монаха в «Малинке», и тоже явно не походило на случайность. Правда ли, что ее пригласил сам Шеф? И если да, то зачем?..

Бутылка опустела наполовину, когда мне позвонила Света и сказала, что они все закончили и едут в отдел. Голос у нее был звонкий и радостно-возбужденный.

— Я даже не представляла, что наша лаборатория на такое способна! И Алина Сергеевна просто огонь! Сейчас приедем, все покажем и расскажем тебе!

Подумав, я набрал Кондратьича. Кажется, он тоже успел накатить, а потому был благодушен и подтвердил, что Алина Сергеевна — баба мировая, а уж как грудину ловко взрезала, так это просто мое почтение!

Что же, по крайней мере, она действительно профессиональный судмедэксперт, хотя это ничего не объясняло, но запутывало еще сильнее.

Света появилась в кабинете с потоком прохладного воздуха, сияющая, словно после удачной сессии; Алина шла следом с папкой для бумаг в руках. Я быстро спрятал бутылку в ящик и повернулся к ним.

— Вот! — торжествующе сказала Света и положила мне на стол прозрачный пластиковый пакетик для улик с каким-то обмусоленным обрывком бумаги внутри. Я уставился, пытаясь понять, что это; Ингрид подошла и тоже стала рассматривать, склонившись у меня над плечом. Ее дыхание щекотало мне ухо, а волосы — шею.

— Я обнаружила это в желудке Каёкина, — сообщила Алина. — Фрагмент деформированной целлюлозно-бумажной массы, проще говоря, рваная и пережеванная бумага, всего примерно один лист, который он разорвал и проглотил за пару минут до смерти. Большая часть текста восстановлению не подлежит, клочки были пережеваны очень тщательно, но вот тут сохранилось несколько букв…

Я присмотрелся — действительно, на смятом неровном обрывке хорошо различалось «… мидовка…».

— Это фрагмент официального документа, явно имеющего отношение к Демидовке, — продолжила