Метафора - Константин Александрович Образцов

— Видимо, поэтому он так торопился к себе в кабинет утром субботы, — заметила Ингрид.

— И сломанные пальцы теперь уже свидетельствуют не о проявлении ненависти, но, скорее, о пытках, возможно, как раз с целью получить этот документ, — добавила Света.

Все трое молча посмотрели на меня. Я сжал челюсти. Алина, словно какая-то магнитная стрелка, упрямо указывала в сторону Демидовки, а теперь еще и утянула за собой моих девчонок. Однако отрицать весомость улики в виде полупережеванной служебной бумаги было невозможно, и я спросил:

— Есть что-то еще?

— Да. — Алина достала из папки и положила передо мной листы с какими-то таблицами. — Это расшифровка анализа следов химического вещества с запястья убитого.

Я посмотрел на Свету. Она кивнула:

— Результаты однозначно указывают на масло на основе сульфоната кальция. Оно довольно специфическое, используется в корабельных двигателях и судовом ремонте.

— И что в связи с этим ты предлагаешь?

— Навестить в Демидовке Вову Якоря и его еще живых приятелей. Полагаю, оснований у нас достаточно. Или у тебя есть другая версия?

Версия у меня была, и никакие жеваные бумажки из желудка покойника и масляные следы не ставили ее для меня под сомнение, но делиться своими идеями я не собирался — во всяком случае, пока не пойму, какую роль во всем этом играет сама Алина. Выходило, что у нее есть аргументы, а у меня — нет, так что не оставалось ничего другого, как согласиться.

— Добро, — сказал я и встал. — Поехали.

В джипе стекла тут же предательски запотели. Алина покосилась, принюхалась, но ничего не сказала. Вот и вы тоже не говорите. Движение у нас не московское, ехать десять минут, а мою машину знают все патрули, и уж точно никому не придет в голову меня тормознуть. Я выехал на Северный тракт, узкий и длинный, обозначающий восточную границу Старого города; слева проплывали оранжевые, желтые, красноватые окна однообразных серых домов, справа во тьме тянулась черная резная кромка близкого леса.

— Сначала заедем в «Последний причал», — сказал я. — Сегодня суббота, Вова запросто может быть там, отмечать второй день рождения.

— Считаешь, я не права? — спросила Алина.

«Считаю, что ты что-то скрываешь», — подумал я и ответил:

— Просто не могу поверить, что дело действительно в каком-то разделе местного убогого бизнеса — ну, предположим, он неожиданно масштабировался, что маловероятно, — но все равно уровень насилия и степень жестокости неадекватные. Никто не совершает массовые убийства, например, ради двух лотков с цветами у метро.

— Люди способны убить и за меньшее, — заметила Алина.

— Да, кто-то может пырнуть ножом за кривое слово, но ты же утверждаешь, что дело в бизнесе. И даже если предположить, что ты права, я не знаю никого в Метасити, кто был бы на такое способен. Сотворить подобное могли только люди со стороны, специально для этого приехавшие на Остров. Но даже в этом случае им, во-первых, негде было бы спрятаться: весь Остров двадцать пять километров в длину, от мыса до фьордов, и семнадцать в поперечнике, в самом широком месте. Можно укрыться в лесах, спрятаться в развалинах церкви в конце Старого тракта, что неподалеку от восточной вышки, но и там долго не просидишь. А во-вторых, все равно придется как-то выбираться на материк, что после всего происшедшего станет проблематично.

— Тогда, наверное, стоит выяснить, кто в последнее время приехал сюда? И взять выезд с Острова под контроль? Ведь как-то ведется учет прибывающих? Как вообще сюда приезжают люди и как они уезжают?

Разумеется, я все это знал и уже собирался ответить, но тут произошло что-то странное. Не знаю, как объяснить, но вдруг, в один момент, я как будто забыл всё — и про учет прибывающих, и о том, как здесь появляются люди и как и на чем они отбывают, — больше того, попытавшись вспомнить о том, как сам явился сюда, не смог этого сделать. Это было похоже на мгновенно исчезнувший из памяти сон — вот ты помнишь его во всех подробностях, а вот, только собрался о нем рассказать, как уже ничего не осталось. Я напрягся, но испытал только растущее раздражение, какое бывает, когда не можешь вспомнить имя прекрасно известного тебе актера или актрисы — крутится что-то в голове, мозг напрягается почти ощутимо, но на язык слова не поймать. Странно, но Алина не стала меня переспрашивать, словно уловила мое состояние, только смотрела пристально, и зеленые глаза блестели во тьме, как монеты на дне пруда.

Наверное, всему виной стресс, виски и бессонная ночь.

Говорили, что здание, в котором расположился «Последний причал», было самым старым на Острове: длинное, вытянутое, приземистое, со стенами, сложенными из камней, и узкими прямоугольными отверстиями под самой крышей вместо окон. Его воздвигли куда раньше, чем советская власть начала строить тут первое производство, верфь и дома для рабочих, даже, быть может, раньше появления первых организованных рыболовецких артелей времен царской империи — в былинную эпоху поморов и легендарного колдуна Демида. Наверное, тогда тут был какой-то амбар или склад; сейчас строение покрывала ржавая железная крыша, над низкой деревянной дверью в толстой стене светилась голубая, словно выведенная корявым почерком, вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», а ниже мигающим красным было подписано: «б а р».

Густой полумрак внутри пах потом, застоявшимся дымом и пивом. На полу из толстых некрашеных досок кое-как были постланы длинные полосы истоптанных, грязных ковровых дорожек. Из колонок под перезвон электрогитары тянулось что-то хрипло-тоскливое, то ли наш инди-рок, то ли их ковбойское кантри; доносились звуки ударов бильярдных шаров и громкие голоса. Прямо перед нами находилась длинная и широкая барная стойка, испещренная царапинами и сигаретными ожогами; за ней пара светящихся сине-зеленых пивных логотипов и елочная гирлянда освещали не слишком богатый выбор спиртного на грубо сколоченных полках, и я был уверен, что примерно каждая третья бутылка тут без маркировки. Когда мы вошли, бармен Гоша грязной тряпкой протирал стойку; у него были выбритые виски и длинные волосы, стянутые с темени в подобие жидкой косицы, коричневая сигарета в зубах и кожаная безрукавка, вся в значках и нашивках, открывавшая забитые татуировками бледные тонкие руки. Гоша увидел меня, зыркнул и ушел в дальний угол: он меня недолюбливал, на что имелись причины, а для конверта время было неурочное. Поэтому нас встретила Ксюша, второй бармен, с толстыми, свалявшимися в липкий войлок дредами; она носила их, сколько я себя помню, так что не были лишены оснований опасения, что оттуда скоро начнет сыпаться всякая мелкая живность.

— Привет,