Муртаг - Кристофер Паолини

с крупного волка. Очень крупный волк. Но оно больше походило на насекомое, чем на любое покрытое шерстью или перьями животное. У него были четыре двусуставчатые ноги с шипами на суставах, а затем еще одна пара ног — или, скорее, рук — прижималась к его узкой груди, прямо под пастью, которая представляла собой набор разделочных лезвий мясника. Точно так же руки заканчивались острыми, как бритва, клешнями, и существо разжимало и сжимало их с тем же режущим звуком, который Муртаг слышал мгновением раньше. Плоская, похожая на клеща голова, сегментированное тело, зазубренные конечности: все они были облачены в черные пластины естественно выращенной брони, ничем не отличающиеся от панциря жука. У существа не было глаз, о которых стоило бы говорить: только двойной ряд углублений — не больше семян — по обе стороны головы.

Чудовище выглядело так, словно было сделано из заостренных теней, спаянных в некрасивое целое, которое слишком сильно напоминало Муртагу паука.

Муртаг выпрямился. Ему не хотелось съеживаться перед этим конкретным ужасом. “Ты мне не нравишься”, - сказал он будничным тоном. “Если ты нападешь на меня, я will убью тебя”.

Существо склонило голову набок и размяло лезвия во рту. Затем он метнулся вниз по стене туннеля и — прежде чем Муртаг успел сделать больше, чем полшага назад, — скрылся из виду.

“Кровь Шейда”, - пробормотал Муртаг. Сколько противоестественных ужасов скрывалось под Нал Горготом?

По его шее и рукам побежали мурашки, когда он поспешил вперед.

Не пройдя и сотни футов по туннелю, гигантский паук напал на него сзади.

Муртаг услышал стук железных гвоздей за секунду до того, как существо нанесло удар. Он развернулся как раз вовремя, чтобы блокировать удар ногой с наконечником копья, нацеленной ему в сердце. Клинок Заррока зазвенел, отскочив от панциря паука, точно так же, как если бы он зацепил острием другой меч.

Паук ударил снова. Он был быстрее любого человека. Быстрее любого эльфа. Его защита блокировала атаки, но затем паук протянул по земле ветку и опутал его ноги.

Мурта упал. Инстинктивно он прикрылся щитом и, приземлившись, снова произнес убивающее заклинание: “Кверст!”

Магия не подействовала.

Он был так удивлен, что на мгновение растерялся. Затем он использовал свой щит, чтобы сбросить с себя паука. Он был невероятно тяжелым, как будто в его оболочке был металл. Тем не менее, он отбросил его назад, и когда тот вскарабкался на костлявые ноги, чтобы снова напасть на него, он замахнулся Зар'роком гораздо сильнее, чем ударил бы любого врага-человека.

Он ударил паука по плоской поверхности головы. Панцирь треснул под алым клинком Заррока, и потекла черная кровь, густая, как теплая смола. Паук в отчаянии щелкнул, и режущие поверхности в его пасти заскрежетали.

Муртаг снова замахнулся, и на этот раз Заррок разрубил голову существа надвое. Его ноги подкосились, и он рухнул на землю.

Восстанавливая дыхание, он уставился на монстра. Почему заклинание не убило его? Защита? На животном, зарывшемся так глубоко в землю? Конечно, это не было невозможно, но единственное объяснение, которое имело смысл, заключалось в том, что Бэчел сама заколдовала паука. Вопрос был в том, почему? Значит, существо могло причинить ему боль или задержать его, как и в случае с культистами? Были ли эти существа тоже ее рабами?

Вдалеке эхом раздавалось щебетание.

Он мрачно выпрямился. Какие бы мерзкие приспешники ни были у Бачела в пещерах, они не собирались его останавливать; в этом он был уверен.

Полный решимости, он продолжил свой путь.

Пока он пробирался через подземные помещения, пальчатокрылые и теневые пауки продолжали атаковать. Один здесь. Двое там. Крыса спрыгнула на него из расщелины, скрытой высоко в заросшей слизью стене. Паук выпрыгнул на него из темной пропасти. И многое другое. Многое другое.

Он отражал каждое нападение, встречая дикую ярость с равной силой. Клинок Заррока постоянно был залит кровью, его сапоги намокли от запекшейся крови, а глаза щипало от капающего пота. Усталость замедлила его шаги, и он начал беспокоиться, что произойдет, если он больше не сможет поддерживать свою защиту.

Было трудно отслеживать время или расстояние. Сознание Торна исчезло из его разума, и когда Муртаг потянулся к нему, он понял, что больше не может чувствовать мысли дракона. Их разделяло слишком много камня.

Встревоженный, он вместо этого стал искать Бэчел. Если он не мог найти ее, значит, он действительно заблудился…. Но нет, он снова почувствовал жизненную силу ведьмы. Только она была не просто ниже его, она также отставала от него на добрую четверть мили. Отчаяние охватило Муртага. Должно быть, его развернуло во время боя.

Тропинка казалась бесконечной. И всегда щебет, постукивание и свист-свист-разрезание ножницами преследовали его. Он не смел ослаблять бдительность ни на секунду, а постоянное состояние бдительности само по себе было утомительным.

Даже со своей магией и мечом Муртаг чувствовал себя ребенком, одиноким в темноте, боящимся невидимых монстров, готовых наброситься. Но на этот раз монстры были настоящими, и от этого не менее ужасающими.

Видения и фантомы продолжали преследовать его. Ему удавалось игнорировать большинство из них — даже когда они возникали в неподходящие моменты, например, в разгар драки, — но наконец:

Темный потолок, темные стены, пол из узорчатого дерева… Огонь, ревущий в каменном очаге вдоль одной из стен большого зала. Тарелки разлетелись по банкетному столу, с которого все гости давным-давно сбежали…. Во главе стола возвышалась темная фигура его отца, все еще закутанного в свой дорожный плащ, сгорбленного, задумчивого, с неизменным кубком вина, крепко зажатым в руке. Позади него маячила стройная фигура его матери, говорившая низким, напряженным голосом.

Муртаг присел на край очага. Звуки разговора родителей временами отвлекали его — голос отца был громким, резким, — но затем его внимание возвращалось к деревянной лошадке, с которой он играл. Он был выкрашен в коричнево-белый цвет, с хрустящими черными копытами, и у него были грива и хвост из настоящего конского волоса. Он водил им взад-вперед по очагу, издавая при этом негромкие звуки. Он перепрыгивал на лошади воображаемые камни и живые изгороди, а затем случайно подвел лошадь слишком близко к огню, и искра попала ей на хвост.

В волосах вспыхнуло пламя. Испугавшись, он встряхнул лошадь, и пламя погасло, но запах паленой шерсти ударил ему в нос, и хвост был испорчен.

Он заплакал. Это все, что он помнил. Лошадь была такой красивой, а теперь она была испорчена, и других таких у