Старый, но крепкий 12 - Максим Игоревич Крынов

Глава 9

Два следующих дня я провёл на улицах Циншуя, разыскивая бойцов с Заставного. Начал поиски с расспроса Торгуда: выяснилось, что старый бригадир знал едва ли не каждого, кто возвращался из Заставного.

— Хм… Выходит, тебе нужны не вышибалы и не красавцы в одинаковых кафтанах, — уточнил он. — Нужны те, кто способен держать оборону, присматривать за складом и сопровождать повозки. И их ты хочешь найти среди ветеранов? Ну, давай подумаем…

Торгуд взял бумагу и написал восемь имён. Впрочем, два имени бригадир, подумав, зачеркнул сразу сам. Один боец после возвращения со Стены начал бросаться на любой резкий звук и однажды едва не зарубил соседа, уронившего ночью ведро. Другой пристрастился к боевым настойкам, посадил сердце и теперь после серьёзной нагрузки падал в обморок.

— Остальных придётся искать, господин Китт. Семь лет — долгий срок для людей, привыкших зарабатывать оружием. Знаю, что Велан служил при речных складах и командовал ночной сменой, если ещё не ушёл. Дорс обычно сидит в трактире возле старой красильни. Лайра Ренн обучала охранников торгового товарищества, однако у них сменился хозяин, и я не знаю, оставили ли её. Про остальных расспросите по адресам, которые я оставил.

Первого человека из списка я обнаружил без долгих поисков. Речные склады занимали целый квартал у пристаней: вдоль мутной воды тянулись приземистые кирпичные амбары, над черепичными крышами кружили чайки, грузчики катили по настилам бочки и перекликались с лодочниками. В воздухе смешались запахи мокрого дерева, рыбы, прелого зерна и речной тины. Между баржами хлопали на ветру выцветшие флажки, скрипели лебёдки, а тяжёлые тюки раскачивались над головами людей.

Велан стоял у раскрытых ворот третьего склада и сверял дощечки с записями. Он поседел, раздался в поясе и заметно прихрамывал на левую ногу.

Пока мы разговаривали, Велан не выпускал из виду ни разгружаемую баржу, ни телегу с мешками, ни молодого писаря. Это было хорошим признаком: даже беседа со знаменитым практиком не заставила его забыть о работе.

Я предложил жалование вдвое выше нынешнего, жильё неподалёку от филиала, оплату лечения и право самому подобрать часть людей. Велан выслушал, уточнил число смен, обязанности старшего, затем вздохнул.

— Семь лет назад я пошёл бы за вами, господин Китт, не спрашивая, куда и надолго ли, — сказал он, глядя на баржу, а не на меня. — Теперь у меня двое внуков, дом находится в трёх улицах отсюда. Моя жена впервые перестала просыпаться, когда во дворе падает полено или слишком громко проезжает повозка. На складах воруют мешки, иногда дерутся грузчики, дважды в год река подтапливает нижние амбары, зато никто не попытается сжечь меня вместе со зданием. Деньги вы предлагаете хорошие, но мне хватает тех, которые я получаю сейчас. Представляете, господин Китт, впервые за всю жизнь хватает.

Уговаривать его я не стал. Человек, переживший бойню в Заставном и отыскавший спокойное место, заслуживал права держаться за него обеими руками.

Велан проводил меня до края настила, назвал ещё три адреса и предупредил, что один из прежних товарищей служит у ростовщика. Этого бойца я исключил без встречи: после встречи с Гурном у меня появилась аллергия на людей, которые считают выбивание долгов обычной работой, слишком уж много грязи я увидел в памяти ростовщика.

Двух ветеранов разыскать не удалось. Дом первого несколько лет назад продали семье пекаря, а соседи помнили лишь то, что прежний хозяин нанялся охранять караваны и ушёл на север. На месте второго жила его вдова, сухая женщина в выцветшем синем платье. Она открыла мне дверь, выслушала вопрос и пригласила во двор, где под навесом сохли связки горьких трав, а на низкой скамье лежала мужская куртка с аккуратно заштопанным рукавом.

Оказалось, что боец умер прошлой зимой от воспаления лёгких. До последнего дня он уверял жену, что кашель пройдёт сам, ведь у Стены ему доводилось переносить болезни и потяжелее. Вдова сообщила это без слёз, поправляя травы на верёвке; за прошедшие месяцы она, видимо, успела выплакать всё, что могла, и теперь рассказывала о смерти мужа ровно и спокойно. Я оставил ей деньги и не стал объяснять, что помощь не имеет отношения к найму.

Подобные истории я слышал и в России-матушке, где были больницы, компетентные врачи и лекарства: там люди тоже до последнего ждали, что болезни, которые не проходят сами, пройдут сами.

Дорс обнаружился там, где обещал Торгуд, — в трактире возле старой красильни. Само заведение пряталось в узком переулке, в его стены въелись запах кислого вина и красящих растворов, а над дверью висела вывеска с облезшей зелёной птицей.

Внутри было сумрачно даже днём. Лучи из маленьких окон пересекали сизый табачный дым, на столешницах чернели липкие круги от пролитого пива, и трактирщик протирал кружку не самой чистой тряпкой.

Бывший копейщик всё ещё выглядел опасным. Широкие плечи не оплыли жиром, руки сохранили силу, а шрам через нижнюю губу я помнил с Заставного — по нему Дорса и узнал. В тот год чей-то коготь рассёк ему лицо, выбил два зуба и нисколько не улучшил характер.

Пальцы бойца мелко подрагивали, зрачки оставались узкими для тёмного помещения, а от одежды пахло вином, застарелым потом и дешёвым стимулятором.

Он узнал меня, вскочил и обрадовался с пылом, плохо подходившим нашему невеликому знакомству. Стол качнулся, кружка опрокинулась, а Дорс успел обхватить меня за плечи прежде, чем я решил, стоит ли отстраняться. Затем он рухнул обратно на лавку, шумно втянул носом воздух и согласился поступить ко мне на службу, хотя я ещё не успел толком объяснить, что мне требуется.

— Я знал, что ты нас не забудешь, Китт! Мы снова соберём старых ребят, и никто к твоей лавке не подойдёт, клянусь Стеной!