Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

Болтовня с самого начала потекла по привычному светскому руслу. Дамы увлечённо шушукались о грядущем весеннем бале, на который Остерман уже велел выписать иностранных послов, лениво спорили о фасонах платьев и качестве лифляндских кружев. Цесаревна кокетливо поправляя золотистый локон со смехом принялась обсуждать очередное любовное письмо к принцу Карлу Августу.

Рита сидела с безупречно прямой спиной, удерживая на лице спокойную маску, хотя в голове ворочались неприятные мысли касаемо недавних событий и того, удалось ли ей закрепить своё положение при дворе несмотря на совершённые ею безумства. Слыша же весёлый смех Лизы, она едва сдерживала внутреннюю иронию. Ведь именно Рита сейчас вела опасную, тайную игру истинного Сирано де Бержерака между цесаревной и принцем Карлом! Она сама втайне строчила Карлу раскалённые послания на французском от имени Лизетт, а Елизавете переводила его восторженные ответы, причём оба влюблённых даже не догадывались о её невидимом посредничестве.

Вдруг цесаревна капризно надула губки и недовольно посетовала, крутя в пальцах ложечку:

— Письмо-то последнее от Карла, Мария, спору нет было жарким, истинно баю. Да только давнишнее оно уж совсем! Неделя почти минула, а от него более ни строчки! Нешто остыл принц к моим очам?

Рита от этого признания цесаревны мысленно чертыхнулась, поймав глухую тревогу: «Вот же косяк мой! Закрутилась с этой попойкой и мальчишками... Надо будет сегодня же ночью сесть за пергамент и настрочить от принца новый ответ, пока Лизка скучать не начала!»

Старшая из сестёр, Маша Меншикова, услышав любовные стенания цесаревны, густо покраснела, но вовсе не от девичьего смущения, а от глухой, упрямой злости, которая вечно кипела в её высокомерном, жёстком характере. Девица органически не переваривала чужие нежности, сердито звякнув чашкой о блюдце.

Переждав эту кутерьму, Рита деликатно опустила приборы и выбрав удобную минуту негромко обратилась к Наталье, возвращаясь к главной цели своего визита.

— Наталья Алексеевна, изволь открыться... Как нынче себя чувствует маленькая Марфа? Я ведь недавно отправляла лакеев с сушёными травами для её лечения, чтобы унять этот лютый грудной кашель. Помог ли Марфочке мой лечебный сбор от этой лёгочной болезни?

При упоминании пятилетней девочки за столом мгновенно воцарилась неловкая тишина. Мария Головкина приумолкла, хмуро уставившись в свой фарфор, а великая княжна Наталья Алексеевна лишь горько, сокрушённо вздохнула, и её пальцы судорожно стиснули кружевной платок.

— Ах, Мария... Какое уж там лечение, беда истинная. Я нынче утром сама пыталась пройти в её крыло, да только караулы князя Александра Григорьевича меня на порог не пустили. Сказали, доктор Сената велел Марфочку в полнейшем покое держать и никого к ней близко не подводить. Оттого мне до сих пор совершенно не ясно, дошли ли твои травы до её постели, что с ней нынче происходит под этим долгоруковским надзором. Сердце изболелось за девочку, а сделать ничего не могу.

Рита от этих слов внутри сильно напряглась, почувствовав, как леденящий холод страха закрался в грудь.

Рита ушла от великой княжны, не дожидаясь, пока дамы разойдутся. Чаепитие с его шёлковым шуршанием и вечной бальной чепухой теперь казалось пресным и серым. В голове вертелась только одна мысль о пятилетней Марфе. Перед глазами стояло бледное личико девочки, исхудавшей от легочной хвори. Рита нервно мерила шагами длинные переходы дворца, направляясь к жилым покоям Долгоруковых.

Но у дверей её ждал всё тот же облом. Двое рослых гвардейцев преградили ей путь, скрестив оружие.

— Прохода нет, — отрывисто бросил старший караульный, заступая дорогу. — Велено никого сюда не пускать.

Рита упрямо вскинула голову, удерживая на лице ледяное превосходство, на которое только была способна. Ей во что бы то ни стало необходимо попасть за эти двери, а значит у неё не было никаких других попыток и отступлений.

— У меня на сей визит имеется особое дозволение от великого князя Петра Алексеевича. Мне было разрешено лечить Марфу моими травами, и если вы сейчас закроете передо мной двери, великий князь устроит вам такую выучку, что мигом преображенские мундиры потеряете.

Солдаты переглянулись, но боярский приказ старого князя Алексея Долгорукова оказался сильнее. Старший караульный упрямо стиснул зубы, вытягиваясь в струну.

— Извольте простить, княжна... Но у нас ордер от самого главы рода. Без слова князя Алексея Григорьевича ворота не откроем. Прохода нет.

Внутри у Риты всё закипело от бессилия и злости. Круто развернувшись, она пошла прочь по коридору, лихорадочно соображая на ходу. Единственным выходом было немедля найти Ивана.

Рита рефлекторно содрогнулась при этой мысли: «Блин, как же страшно с ним сталкиваться после всего...»

Кожа под платьем мгновенно отозвалась горячим, сумасшедшим эхом прошедших дней. А внизу живота, вопреки прикушенному языку, сладко потянуло от воспоминаний о том, как Иван, задыхаясь от безумной страсти, яростно кусал её обнажённые плечи на узкой кушетке, как его сильные пальцы сдёргивали с неё одежду и как он дьявольски сильно целовал её губы, шепча: «Ведьма».

Вот и что за напасть. Стоит вспомнить имя, как тело отзывается с прежней страстью, как заведённое. И это при том, что с той ночи прошло уже больше суток, а Иван всё это время держал её в глухом игноре. Ещё это его напускное упрямство злило и будоражило её одновременно.

И Рита бы обязательно попыталась с ним какое-то время не встречаться, чтобы тело подзабыло о страстях, чтобы голова охладела настолько, чтобы вновь вернуться к «использованию» мальчишки. Да, только времени на девичью ломоту у неё не было совершенно.

Поэтому Рита взяла себя в руки и ринулась исследовать Долгоруковское крыло. Она понятия не имела, где именно находятся личные комнаты Ивана, ведь мужская половина дворца была для фрейлин чужой территорией, но она была упряма и воинственно настроена.

Стоило ей спуститься на нижние уровни, как у лестницы её встретил дежурный лакей. Рита, стараясь говорить как можно небрежнее, принялась выспрашивать у него, как пройти к Ивану Алексеевичу Долгорукову. Слуга при этом удивленно вскинул брови и посмотрел на неё как на умалишённую. В его взгляде читалось явное осуждение, ведь благородной фрейлине совершенно не пристало в одиночку таскаться по чужим жилым комнатам, да ещё и выискивать молодого одинокого кавалера.

— Гоф-юнкер Долгоруков нынче с самого обеда на тренировочном построении полка, княжна, — сухо ответил лакей, подчёркнуто низко кланяясь, чтобы скрыть любопытство. — До вечера его во дворце не будет.

Рита осталась стоять посреди перехода, глубоко опечаленная и злая на саму себя. Она внутри костерила себя на чём свет стоит.

«Вот же дура! Какая же я идиотка! Потащилась в этот лагерь, чтобы караулить Петра, закрывала его собой от