Безымянный. За гранью прошлого - Елена Архипова

Ничего не помнил. Деда, как тот его учил силки на зайца ставить, помнил, а её нет.

Провалялся в больничке месяц, пугая медсестричек своими криками по ночам, и выписался.

Жена приехала встречать, привезла в квартиру, фото их совместные показывала. Плакала, ластилась к нему, а у него ничего. Вообще ничего к ней. Даже не встал на неё.

Да и она словно повинность отрабатывала с ним. Видел он её жалостливые взгляды на шрамы его, слышал, с какой надеждой она у доктора спрашивала, а можно ли что-то с бельмом его сделать.

Нельзя. Ни с бельмом, ни со шрамами…

Полгода промучались и поехали в ЗАГС, на развод подавать. Развели быстро. Он собрал нехитрые вещички, да свои медали, и уехал сюда.

Вот тоже странность, помнил, как к деду в эту Сибирскую глухомань добираться, а как с женой квартиру обживали — нет.

Оставил ей всё, выписался. Не мог он в городе жить. И с ней не мог, пробовали, даже с врачом, что его штопал после ранения, советовались.

Вот он-то и сказал, что память штука очень странная.

Может быть, когда-то и вспомнит Макар всё, а может так случиться, что и нет…

Так что да, правильно он всё сделал и с женой Натальей, и с Анной. Лучше сразу оборвать, чем потом страдать.

Но почему ж тогда внутри всё горит? Почему хочется сесть в УАЗ, рвануть в деревню, ворваться к его лесной потеряшке и сказать...

— Что сказать? — спросил, поймав свое отражение в темноте стекла. — Прости, я идиот? Останься? Будь со мной?

И Макар очень ясно представил, как Анна рассмеётся ему в лицо и скажет: “Ты спятил? Я тебя день знаю”.

И будет права.

Макар плеснул себе ещё пятидесятиградусного первача, который гнал Иваныч. Выпил залпом, горло перехватило, но и только, занюхал корочкой хлеба.

За окном темнело. Снова ночь и холод в душе. Снова одиночество.

— Привык я к тебе, зараза, — пробормотал он в пустоту. — За сутки привык. Как же так-то?

Ответа не было, только треск дров в печи да вой ветра в соснах.

Подкинул еще дров в печку и завалился спать. Делать ничего не хотелось, да и не моглось.

На пятый день Макар проснулся с больной головой и сухостью в горле. На столе стояла недопитая бутылка. Какая по счету за эти дни?

Пить он больше не будет. Не приносит алкоголь ни успокоения, ни облегчения.

Зато принес ясное понимание того, что он не может так больше. Не может сидеть здесь и медленно сходить с ума.

Надо ехать к ней. Придет, скажет и услышит всё, что он и так про себя знает. Но зато отдерет это глупое чувство от сердца, вырвет с корнем и будет жить дальше в лесу, в глуши, вдали от людей.

Один. Отшельником. Безымянным.

Встал, умылся ледяной водой из бака, вышел во двор, вылил на себя ведро такой же ледяной воды и быстро растер тело жестким полотенцем. Все это взбодрило его и привело мысли в порядок.

Вернулся в дом, оделся в чистое, заварил крепкий кофе в кружке, поймал свое отражение в дверце комода с книгами. Ну не фонтан, конечно, но хоть не бомж.

Кстати, за эти пять лет жизни в глуши, у него приличная сумма на счету скопилась. Всё-таки пенсию ему хорошую назначили, он её и не тратил практически, так что, при желании, он и в деревне может дом поставить… Если, конечно, Анна примет его и захочет остаться с ним… Ради неё он готов даже попробовать переехать жить в деревню.

Сел в УАЗ. Завел двигатель, прогрел и поехал.

По дороге всё думал, как начать, да что сказать.

Может, просто: “Прости. Я дурак. Давай попробуем”?

Или: “Скучал. Приехал”?

Или вообще ничего не говорить, просто войти и поцеловать? Захочет, примет, не захочет — оттолкнет.

Но одно Макар знал точно — без неё ему плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что сдохнуть хочется.

Деревня показалась из-за поворота, как обычно, внезапно.

Вот ведь знал же, что так дорога тут ложится, но сегодня сердце забилось чаще, стоило только въехать в деревню.

Макар свернул к дому тётки Марфы и припарковался у калитки.

Вышел. Постоял, глядя на закрытую дверь.

“Ну давай. Ты же не в бой идёшь. Просто поговорить, — уговаривал себя и себе же возразил: — Да лучше бы в бой! Там, как раз, всё понятно”.

Собрался с духом, открыл калитку, поднялся на крыльцо. Постучал.

— Кто там? — тут же донёсся её голос из глубины дома.

— Я, — хрипло выговорил и закашлялся. — Открой.

За дверью наступила тишина. Долгая, настороженная, а потом дверь распахнулась.

Анна стояла на пороге — бледная, с тёмными кругами под глазами, в домашней футболке и штанах. Волосы растрепались, глаза покраснели. Она смотрела на него так, будто не верила, что он действительно здесь.

— Зачем приехал? — спросила тихо.

Макар сглотнул. Все заготовленные слова разом вылетели из головы.

— Я... — начал он и осёкся.

Анна тоже молчала. Не уходила, не гнала, но и в дом не приглашала.

— Плохо мне без тебя, — выдохнул признание, — очень плохо. Ни чего делать не могу. Пять дней мучился, забыть пытался. Не получается.

Анна молчала, вглядываясь в его лицо, наконец, прошептала:

— Ты же сам сказал — забыть и жить дальше.

— Сказал. Дурак потому что, вот и сказал. Не выходит жить дальше, — признался и шагнул ближе. — Ань, я... я не умею красиво говорить. Не умею ухаживать, цветы дарить, в рестораны водить. Я грубый, угрюмый, с военным прошлым, которое не отпускает и с мирным, которое не помню. С лицом, в которое страшно смотреть. Но...

— Но? — еле слышно спросила она.

— Но я хочу попробовать. С тобой. Если ты не против… Если ты готова принять меня вот такого… Если нет, я пойму и уйду. Ты главное скажи…

Слёзы, тихо и беззвучно, потекли по её щекам.

— Ты идиот, — всхлипнула она. — Полный идиот. Пять дней я ревела из-за тебя! Думала, никогда больше не увижу!

— Ань, ну чего ты… — шагнул ещё ближе, на порог, в сени, обнял, прижал, зашептал: — Вот он я. Приехал.

Она в ответ ударила его кулачком в плечо:

— Дурак! Идиот безмозглый! Пять дней! Пять! А ты… А ты…

Ещё удар. И ещё. Макар стоял, принимая, не отстраняясь.

— Мне было так плохо, — всхлипывала она, колотя его. — Так одиноко... Я думала, что всё... что это