Грязный братец и его властный дружок - Моника Берг

Глава 3. Пышка

Спуск по парадной лестнице был как шествие на эшафот. Отец просиял, увидев их, и Лика впервые заметила то, что раньше списывала на загруженность: серые тени под глазами, дрожащую руку с бокалом.

— Анжелика! Думал, ты уже сбежала.

— Мы пришли к общему решению, Борис Николаевич, — Тимур мягко перехватил инициативу. — Лика согласилась, что семье сейчас лучше держаться вместе. Она возвращается в особняк, поможет с документами фонда.

Отец удивлённо моргнул.

— Лика? Правда?

Пальцы Тимура едва заметно легли ей на талию сквозь тонкую ткань платья. Лёгкий нажим, скрытый от чужих глаз.

— Да, пап, — выдавила она с безупречной улыбкой. — Семья на первом месте.

Он выдохнул с таким облегчением, что право на бунт отвалилось само. Она продала себя за его покой.

Последние гости разъехались к полуночи. В отведённой спальне уже стояли её чемоданы — распакованные, пустые, вещи развешаны в гардеробной. Забрали всё, до последней мелочи.

Лика успела стянуть платье и надеть короткую шёлковую сорочку, когда замок щёлкнул. В дверях — Аслан, с ключом в руке. За ним, бесшумно, Тимур. Дверь закрылась, фиксатор провернулся изнутри.

— Что это значит? — Лика отступила, уперевшись бёдрами в кровать.

— Ты не поняла, — Аслан подбросил ключ на ладони. — Ты не гостья. Ты наша подопечная. А мы привыкли лично проверять, насколько комфортно нашим инвестициям.

— Вон отсюда.

— Позвонишь в полицию? — Тимур снял часы, положил на столик, расстегнул запонки. В полумраке его серые глаза казались чёрными. — Поднимешь отца с сердечным приступом? Ты сделала выбор внизу, когда поцеловала папочку в щёку. Теперь время платить по счетам.

Он сел в кресло у окна, закинув ногу на ногу, и вытянул руку.

— Подойди сюда.

Три шага босиком, в одном шёлке, под двумя взглядами, от которых кожа становится горячей. Сорочка едва держалась на бёдрах, и Лика знала, что видно всё: широкие бёдра, мягкий живот, тяжёлая грудь, которая колыхалась при каждом шаге и которую она всю жизнь ненавидела, а мужчины всю жизнь находили повод разглядывать.

— Пышка, — сказал Аслан почти ласково, и это слово из его рта звучало не насмешкой. — Ты в курсе, что вся эта строгая одежда — преступление против человечества?

— Ты пришёл поговорить о гардеробе?

— Нет. Я пришёл посмотреть, сколько продержится твоя мраморная физиономия.

Он подхватил её за талию и опрокинул спиной на матрас. Пружины прогнулись, воздух вышел из груди, сверху навалилась тяжесть — не давящая, но плотная, без вариантов. Аслан встал коленом между её ног, опёрся ладонями по обе стороны от плеч и наклонился к шее.

Первый вдох — шумный, у самой кожи. Потом не поцелуй, а проведение губами: от мочки вниз, по пульсирующей жилке, к ямке между ключицами. И там, где шея переходит в плечо, короткий укус — до лёгкой боли. Лика ахнула и выгнулась навстречу, сама того не ожидая.

— Вот так, — выдохнул он в кожу. — Не надо изображать статую. У тебя всё на лице.

Лямка поехала с плеча под его пальцами — он просто потянул вниз, без спешки, как разворачивают подарок, содержимое которого известно. Грудь освободилась, обожжённая прохладой, соски стянуло в тугие комочки.

Аслан посмотрел и усмехнулся.

— Замёрзла.

Он накрыл левую ладонью. Просто накрыл, всей плоскостью, без движения. Тепло растеклось, и стало хуже, чем от прикосновения: тело заныло, требуя, чтобы рука сдвинулась. Он не сдвигал. Смотрел в лицо и ждал.

— Аслан, — выдохнула Лика.

— Что?

— Ты специально.

— Конечно.

И сжал сосок пальцами, оттянул, взял в рот — мокро, горячо, с нажимом языком. Внизу живота свело так резко, что колени разъехались шире сами.

Ладонь ушла вниз, на внутреннюю сторону бедра, где кожа нежнее всего, и Аслан нарочно провёл по ней всей плоскостью, от колена к самому верху. Палец задел край сорочки, отодвинул, поднялся выше.

И замер.

— Ты мокрая, — сказал он почти шёпотом, и в голосе впервые не было иронии. — Я тебя даже толком не тронул, а ты уже течёшь, сестрёнка.

— Замолчи, — простонала она, пытаясь свести колени.

— Не закроешься. Только не от меня.

Колено вдавилось, раздвигая ноги обратно. Пальцы прошли по всей длине — медленно, изучающе, собирая влагу и размазывая её вверх, к самому чувствительному месту.

— Аслан, отойди, — раздалось из кресла.

Тимур поднялся, подошёл, взял её за щиколотку и потянул — уверенно, с силой, которой невозможно сопротивляться. Развёл колени так широко, как хотел сам, усаживая Лику на самый край постели.

Сорочка задралась до пояса. Она осталась перед ним открытой, как на витрине, и от стыда с восторгом у неё пересохло во рту.

— Руку, — бросил он Аслану.

Тот нехотя убрал ладонь.

Тимур приложил свои пальцы — длинные, прохладные, сухие. Провёл снаружи, надавил большим на самый верх, и дыхание перехватило. Он не спешил войти. Изучал: где она сжимается, где вздрагивает, где отводит глаза.

— Смотри на меня, не на него.

Два пальца вошли медленно.

Это было совсем не так, как от собственной руки. Чужое давление, чужой угол, чужая уверенность — и полное ощущение, что её открывают заново. Он не двигал рукой. Просто держал внутри, растягивая, и смотрел в лицо, пока тело само не начало сжиматься вокруг его пальцев.

— Ты никого не пускала, — произнёс он. Не вопросом. Утверждением.

— Откуда…

— По тому, как ты держишь два пальца. Как