Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
В ушах Марии зашумело. Музыка продолжала греметь, пары вокруг улыбались и кланялись, а этот хищник мерно покачиваясь в такт менуэту, продолжал душить её пальцы своей железной хваткой, выплёскивая в лицо всю свою сословную спесь. Его лицо, застывшее в опасном, плотоядном оскале, находилось в каких-то сантиметрах от неё.
Мария поначалу молчала, переваривая эту внезапную, неприкрытую агрессию, пока они делали очередной па и расходились в стороны, чтобы вновь сблизиться. Ей было невыносимо противно чувствовать эту грубую силу, но показать слабость перед главой рода Долгоруковых означало проиграть сразу.
Когда танец снова свёл их вплотную, она подняла на него абсолютно спокойный, холодный взгляд и ответила безразличным голосом:
— Я не понимаю, ваше сиятельство, о чём вы вообще ведёте речь.
Алексей Григорьевич лишь сильнее, до белых костяшек, сдавил её руку в финальном пассаже танца, давая понять, что этот раунд остался за ним, и предупреждение было высказано.
Глава 38. Пылающий лёд
Измученная этим бесконечным, удушливым балом, Маргарита торопливо пробиралась сквозь полумрак длинных галерей в сторону своих фрейлинских покоев. Сил держать прямую осанку и прятаться под маской вежливости больше не оставалось. Ей отчаянно хотелось поскорее сорвать с себя это тяжёлое бордовое платье и укрыться в темноте. Но у самого поворота к жилому крылу её нагнал тяжёлый, частый шаг ботфортов.
Перед ней вырос Иван Долгоруков. Он буквально преградил ей путь, заставив остановиться прямо посреди пустого коридора. Парень был взволнован, дышал сбивчиво, а в его распахнутых глазах плескался самый настоящий, мальчишеский испуг — он явно видел её танец с отцом и понимал, какую порку мог устроить ей старый князь. При всём своём гвардейском напоре Иван вёл себя удивительно бережно: он не хватал её за руки, не пытался никуда тащить силой, а лишь умоляюще смотрел сверху вниз, хрипло выдыхая:
— Мария Дмитриевна... Ради Бога, уделите мне всего минуту. Извольте выслушать!
Рита устало кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой новой раскалённой бури. Они сделали несколько шагов в сторону и укрылись в глубокой, глухой тени перехода у самой винтовой лестницы, куда не долетал грохот бального оркестра.
Тут Ивана словно прорвало. Он заговорил — много, прерывисто с каким-то лихорадочным придыханием и диким, неуправляемым возбуждением, которое копил в себе всю эту мучительную бальную ночь:
— Я не хотел, клянусь вам всеми святыми, я не хотел вас подставлять под отцовский гнев! Я видел, как он... как он посмел выговаривать вам на менуэте! Мой отец ничего не понимает! Но то, что я говорил на Царицыном лугу пред великим князем, это не глупая похвальба, Мария Дмитриевна! Я взаправду готов взять вас в жёны!
Парень сделал шаг ближе, его лицо в лунном свете казалось мертвенно-бледным, а на губах дрожала отчаянная мольба:
— Извольте согласиться, я умоляю вас! Пойду наперекор отцу, наперекор всему нашему клану и всему этому чёртову двору! Надо будет — я нынче же ночью на колени перед государыней Екатериной Алексеевной упаду, в ноги ей брошусь, вымолю её венчальное благословение, а от Шереметевой откажусь!
Рита, ошеломлённая этим безумным, фанатичным напором, попыталась вставить хотя бы слово, разомкнуть губы, чтобы остудить его пыл и воззвать к разуму.
— Иван, постой... — выдохнула она, приподнимая руку.
Но Долгоруков её просто не услышал. В безумстве своей слепой любви он внезапно поймал её ладони, крепко, горячо сжав их в своих огромных, дрожащих руках, лишая её возможности отпрянуть. Он смотрел ей в глаза так близко, что его дыхание обжигало лицо, а бриллиантовая парюра на её открытой шее судорожно подрагивала от бешеного стука её собственного сердца.
— Дайте мне хотя бы один ничтожный шанс, Мария! — взмолился гвардеец, и в его голосе звенела такая чистая искренность, от которой у Риты перехватило дыхание. — Вы ни на единую долю секунды не пожалеете, клянусь! Я предан вам буду как пёс, на руках вас стану носить до конца дней своих, пылинки сдувать! Я так не могу... не могу жить, понимаете вы это или нет? Я сгораю, заживо сгораю от любви к вам!
Маргарита застыла в его обжигающем юношеском плену, чувствуя, как его сумасшедший мужской жар передаётся её пальцам, а внутри неё снова воет от боли и жгучей обиды разбитое сердце. Перед ней на коленях готов был ползти самый завидный жених империи, мальчик, который ради неё был согласен уничтожить всю свою жизнь, а её собственная душа упрямо молчала, оставаясь пустой, запертой в воспоминаниях о холодном прибалтийском графе, который просто поигрался с ней.
В голове Риты всё окончательно смешалось, превратившись в одну сплошную, гудящую пустоту. Разум отчаянно кричал остановиться, напоминал о суровом старом князе у зеркальной колонны, о Меншикове, о шатком покое братьев, но её израненная, иссушенная бальным позором душа в эту секунду сорвалась с поводка. Сама не понимая, что делает и зачем, поддавшись какому-то дикому, слепому порыву, Рита резко подалась вперёд, потянулась к нему и слила их губы в глубоком, обжигающем поцелуе.
Иван от этой нечаянной, оглушительной ласки явственно, крупно задрожал всем телом. В его груди родился глухой, прерывистый вздох, и гвардеец покачнулся, едва не свалившись ей под ноги на холодные плиты паркета. Его огромные руки, только что сжимавшие её ладони, судорожно переместились выше, обхватили её обнажённые плечи и прижали к себе со всей силой, на которую он был способен. Он целовал её с какой-то робкой нерешительной, но при этом безумной и раскалённой страстью, ловя каждый её выдох, словно до конца не верил в своё внезапное, обрушившееся на него счастье.
Рита целовалась исступлённо, закрыв глаза в темноте этого глухого перехода. Из глубины её души лавиной поднималась горячая, удушливая обида на весь этот проклятый дворцовый улей, на ревность царицы, но сильнее всего — на Рейнгольда. Камергер хладнокровно растоптал её, выставив границы и отказав в помощи, а этот влюблённый мальчик сейчас сгорал у её ног, делясь своим чистым, бьющим через край мужским жаром. Наперекор боли разбитого сердца внутри Риты проснулась дикая, неутолимая жажда целовать эти губы дальше, пить эту слепую преданность до самого дна, мстя всему миру за своё