Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Не дожидаясь ответа, Рита круто развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу, спиной чувствуя, как её открытую шею снова обжигает тяжёлый, раскалённый взгляд Рейнгольда Лёвенвольде.
Рита торопливо шла по погруженным в полумрак переходам фрейлинского крыла, спасаясь от душного, гремящего музыкой бального зала. Тревога за пропавшую Наталью Алексеевну острой иглой колола сердце. Она проверяла комнаты девиц одну за другой, надеясь, что великая княжна просто сбежала от скуки к кому-то из подруг.
Подбежав к покоям Маши Головкиной, Рита уловила из-за закрытых дверей приглушенные, частые вздохи, горячий шёпот и шорох шёлка. Думая, что Наталья прячется там вместе с хозяйкой комнат, Рита решительно, без предупреждения толкнула тяжёлую створку.
Но вместо великой княжны её взгляду открылось то, от чего у неё перехватило дыхание.
В полумраке спальни, прямо на простынях растрепанной постели, Маша и Сербан были полностью увлечены друг другом. Гвардейский кафтан брата был бесстыдно расстёгнут, сабля небрежно брошена на ковёр, а его руки жадно сминали тонкий шёлк платья графини, спущенного с плеч. Они исступленно, горячо целовались, не замечая ничего вокруг. От стука двери они резко отпрянули друг от друга. Маша, чьи губы припухли от страсти, а белокурые кудри разметались по подушкам, прятаться и стыдливо визжать и не подумала. Она лишь перевела прерывистое дыхание, спокойно посмотрела на Риту и тихо, без капли наглости произнесла:
— Великой княжны здесь нет, Мария Дмитриевна... Она в дальнюю галерею пошла. Извольте прикрыть дверь, сквозит из коридора.
Сербан, пойманный с поличным, мгновенно густо побагровел до самых ушей. Смущение парализовало его на секунду, но брат тут же попытался спрятать неловкость за привычным, наглым бахвальством. Он судорожно дёрнул плечом, поправляя рубаху, и напустил на себя самый уверенный, ехидный вид:
— О, сестрица! А мы тут... манеры версальские репетируем, Маша! Для будущих ассамблей, понимаешь? Проверяем, крепко ли шнуровка у дочерей канцлера держится! Изволь выйти и не портить офицеру кавалерский настрой, у нас свой контур!
Маргарита застыла на пороге, глубоко шокированная и растерянная от увиденного. На неё разом накатила такая сокрушительная, тяжёлая волна расстройства и горькой обиды, что дышать стало трудно. Рита рывком притянула к себе дубовую дверь, с глухим стуком запирая их грехи изнутри.
Она почти побежала дальше по тёмной анфиладе, и её всю дико трясло от обнажённых чувств. В груди разлилась жгучая, невыносимая зависть и тоска разбитого сердца. Даже у этих девиц вовсю бурлила личная жизнь, была эта горячая, пускай и тайная близость, пока её собственная душа оставалась разорванной в клочья. Ведь всего несколько дней назад на обледенелом причале Галерной гавани Рейнгольд Лёвенвольде одарил её своим надменным отказом, окончательно растоптав всё то зарождающееся чувство что расцветало огненным цветком. Вся её гордость выгорала дотла. Рита чувствовала себя бесконечно, позорно одинокой среди этого бального угара.
Пытаясь унять крупную дрожь в пальцах, Рита свернула в глубь заброшенной Западной галереи и вдруг замерла, невольно спрятавшись в тени тяжёлой бархатной портьеры.
В самом тупике перехода, у высокого морозного окна, залитого блёклым лунным светом, стояли двое. Великая княжна Наталья Алексеевна, испуганно прижав ладонь к груди, смотрела сверху вниз на Сашу Меншикова. Наследник Светлейшего князя, бледный, в своём парадном парчовом кафтане, стоял перед ней на одном колене прямо на холодном паркете. Мальчик бережно, с какой-то недетской отчаянной преданностью держал её тонкие пальцы и благоговейно целовал ей ручку, тихо шепча слова верности.
Рита смотрела на них, и внутри неё поднималась какая-то глухая, растерянная буря. Она лихорадочно перебирала исторические факты. По учебникам будущего она чётко помнила, что Наталья Алексеевна органически, на дух не переносила всё семейство Меншиковых. И когда позже Александр Данилович в угаре своего всевластия решит обручить великую княжну со своим сыном Сашей, девочка категорически, до истерик воспротивится этой воле диктатора.
Но сейчас, глядя на этот лунный силуэт, Рита видела совсем другую, пугающую реальность. Вся эта барочная ситуация казалась ей немыслимым абсурдом. Им же всего по двенадцать-тринадцать лет! Обычные дети, седьмой класс школы, а они уже стоят на коленях, клянутся в преданности, шьют шёлковые кулуарные узлы и играют судьбами престола наравне со взрослыми хищниками.
И на фоне этого детского, но такого взрослого романа её собственная гордость снова взвыла от обиды. У неё, взрослой женщины из будущего, здесь не было абсолютно никакой личной жизни. И Лёвенвольде своим холодным отказом лишь подчеркнул это одиночество. Нет, конечно, это было прекрасно — юность, бальный кураж, чистые порывы Ивана у её ног... но как-то... как-то всё это ломало её изнутри, оставляя на губах лишь горький привкус позора.
Маргарита решительно сделала шаг из-за портьеры, нарушая их тайное уединение. Шорох её бордового шёлка заставил Сашу мгновенно вскочить с колен, густо залившись пунцовым румянцем, а Наталья испуганно отпрянула к подоконнику.
— Наталья Алексеевна, извольте пройти в залу, — возвращая себе строгий почти учительский тон, произнесла Рита, глядя на застывших подростков. — Вам лучше не отлучаться от царского трона посреди куртага, государыня может заметить ваше отсутствие. Извольте следовать за мной.
Мальчик виновато склонил голову, не смея поднять глаз на суровое лицо молдавской княжны, а Наталья торопливо поправила соболью накидку и послушно поспешила к ней, краснея от собственной неловкости.
Шум куртага накатывал душными, кричащими волнами, в которых звон хрусталя, шарканье сотен ног и фальшивый смех придворных сливались в единый, утомляющий гул. Мария только что привела из галереи Наталью, чувствуя, как под тяжёлыми слоями парадного платья спина начинает ныть от бесконечного, навязанного этикетом напряжения. Ей хотелось лишь одного — найти тихий угол, но парадный зал жил по своим безжалостным законам.
Она не успела сделать и пары шагов, как дорогу ей преградила высокая, монументальная фигура. Перед ней стоял князь Алексей Григорьевич Долгоруков.
На его породистом, холёном лице застыла вежливая, светская полуулыбка, совершенно не вяжущаяся с тем, какой опасной, хищной силой веяло от всей его осанки. Не дожидаясь согласия, князь церемонно, но излишне резко поклонился, приглашая её на танец, и Марии не оставалось ничего, кроме как вложить свои пальцы в его ладонь.
Контакт получился почти болезненным. Алексей Григорьевич сжал её кисть слишком сильно грубо до хруста тонких суставов, словно давая понять, кто в этой паре диктует условия. Музыка сменилась, увлекая их в медленный, размеренный ритм менуэта, и они двинулись вперёд среди десятков других танцующих пар.
Стоило фигуре танца сблизить их, как светское дружелюбие мгновенно испарилось с лица Долгорукова, обнажая его истинное, жестокое нутро. Глаза князя сузились, превратившись в две колющие ледяные щели, а губы вытянулись в тонкую линию.
— Знай своё