Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Глава 39. Чистая наглость

Маргарита проснулась от оглушительного грохота. В утренних серых сумерках дверь спальни распахнулась настежь, ударившись о стену, и в комнату мгновенно хлынул сквозняк. Она поёжилась — удивительно, как она вообще умудрилась замерзнуть, ведь ещё мгновение назад Иван во сне крепко и надёжно прижимал её к своей горячей груди. Рита едва успела приподняться на локтях, растерянно моргая спросонья, как к кровати чёрной бурей метнулась высокая фигура.

Сербан. Кафтан наброшен на одно плечо, волосы растрёпаны, а на лице написано такое бешеное исступление, что внутри у Риты всё похолодело. Брат зверем бросился к постели и одним мощным, грубым рывком стащил опешившего, сонного Ивана с тёплых пуховиков прямо на холодный паркет. С сухим звоном из ножен вылетела сталь. Сербан с размаху прижал острое лезвие шпаги к самому кадыку фаворита.

— Ах ты тварь кабацкая! — сорванным от злости хрипом закричал Сербан, нависая над парнем. — Ворваться в фрейлинский покой вздумал?! Потешиться решил, ублюдок?!

В порыве ярости брат разразился такой грязной, хлёсткой руганью на родном молдавском языке, что воздух в спальне стал казаться удушливым.

Иван, будучи парнем вспыльчивым и наглым, послушным щенком сидеть не стал. Даже будучи полностью обнажённым и капельку смущённым тем, что его застукали в чужой постели без единой нитки, он яростно упёрся руками в пол. Гвардеец резко оттолкнул от себя руку Сербана, уворачиваясь от смертоносного острия, дёрнул шеей и зло огрызнулся:

— Руки убрал, Кантемир! С ума сошёл, пёс?! Шпагу выродок мне к горлу приставил?! Изволь убрать, пока я её тебе в глотку не засунул!

Мгновенный испуг от грохота у Риты быстро сошёл. Растерянность сменилась горячей злостью. Внутри всё закипело от такого беспардонного нарушения её границ, от этой дурацкой гвардейской разборки прямо посреди её комнат. Она плотнее прижала к груди простыню, пытаясь укрыться от холодного воздуха и суровых взоров, и рявкнула на брата:

— Ты что творишь?! Какого лешего ты вообще делаешь в моих покоях посреди ночи, Сербан?! Убери своё оружие!

— Да потому что ты весь наш род в могилу сводишь своими бальными утехами! — Сербан круто повернул к ней голову, и в его глазах плескался такой дикий страх за её репутацию, что Рита даже опешила. — Ты понимаешь, что ты натворила?! Старый князь Долгоруков за сынка всю гвардию поднимет, Сенат нас до нитки оберёт! Тебя за это в дальний монастырь сошлют, под замок, на сухари и воду!

— Замолчи, Сербан! Хватит орать, дворец разбудишь! — окончательно разозлившись, оборвала она брата. — А кто расскажет о том, что здесь было? Ты? Старый Долгоруков прознает лишь в том случае, если ты сам побежишь к нему с докладом!

Иван воспользовался этой секундной заминкой. Он резко вскочил с паркета, игнорируя направленное на него остриё шпаги, подлетел к кровати и собственническим, горячим жестом обнял Риту за плечи, пытаясь укрыть собой. На его раскрасневшемся лице снова вспыхнул тот самый фанатичный огонь. Рита сердито заворочалась, упираясь ладонями в его обнажённую грудь и пытаясь отпихнуть парня.

— Пусти, Иван! Не надо!

— Не пущу! Я не уйду отсюда, Мария Дмитриевна! — упрямо выкрикнул Долгоруков, сильнее сжимая пальцы на её плечах и оборачиваясь к её брату. — Я люблю её, слышишь ты, Кантемир?! Я женюсь на ней, клянусь! Я пред всем двором объявлю, пускай отец хоть отречётся!

— Не время второпях решать такие вопросы, Иван, извольте замолчать и немедля одеваться! — жёстко прикрикнула на него Маргарита, сердито сбрасывая его руки и натягивая платье прямо через голову. Она понимала, что Ивана нужно убирать из комнат сию же секунду.

Сербан зло, горько рассмеялся, снова вскидывая оружие.

— Да ты не успеешь даже заикнуться об этом, как нас всех уничтожат! Машка, какая же ты глупая стала от своей любови...

Брат заставил себя опустить шпагу, но перед тем как сделать шаг в сторону, он кинул на Риту суровый, тяжёлый взгляд и разочарованно покачал головой.

— Мне казалось, ты плетёшь какую-то важную интригу при дворе... думал, ты умнее всех нас. А ты оказалась...

— Ну что?! — зло бросила Рита, и её глаза потемнели от обиды. — Я тоже хочу утех, Сербан! Ты не слишком-то волновался о репутациях и уставах, когда нынче ночью имел натальину фрейлину, хотя она ещё почти ребёнок!

Сербан от такого хлёсткого напоминания мгновенно пошёл багровыми пятнами. Он сцепил зубы так, что желваки заходили под кожей, и яростно выплюнул:

— Дура! Я — мужчина!

Брат резко обернулся к окну и пинком швырнул Долгорукову его кюлоты и мундир.

— Одевайся, фаворит. Через двери нельзя, там патрули. Пойдёшь через окно.

Ситуация обострялась тем, что на улице стоял лютый, морозный февраль. Сербан рывком распахнул створку, и в спальню ворвался ураганный, ледяной ветер, взметнув полы бордового шёлка. Иван, на ходу натягивая ботфорты и застёгивая кафтан на голое тело, бросил на Риту последний, полный отчаянной любви взгляд, а затем, подгоняемый злым толчком Сербана в спину, бесшумно канул в морозную предрассветную тьму, утопая в пушистом дворцовом сугробе. Сербан не стал говорить с Ритой и быстрым шагом вышел из её спальни. От него явственно исходили флюиды раздражения вперемешку с беспокойством. Рита осталась стоять посреди разоренной комнаты, тяжело дыша.

Со вздохом она закрыла створку, отрезая себя от улицы и от Долгорукова. Хлопок закрывшегося окна оборвал свист метели, и в спальне воцарилась звенящая мертвенная тишина. Рита осталась одна. Она бессильно опустилась на край растерзанной постели, кутаясь в шерстяное одеяло и пытаясь унять дрожь. В голове лихорадочно крутились злые, напуганные слова Сербана про Сенат, Долгорукова-старшего и неминуемый монастырь. Сердце испуганно ёкало, пока она пыталась до секунды припомнить весь вчерашний вечер: видел ли кто-нибудь, как она уводила Ивана из галереи? Были ли свидетели у этого падения?

Но наперекор здравому смыслу перед глазами упрямо вставало пылающее лицо Ивана. В памяти слишком живо воскресли его горячие поцелуи, его обжигающие губы у неё между ног, и Рита с удивлением почувствовала, как внизу живота снова поднимается томительное, тянущее возбуждение. Вся её взрослая женская сущность бунтовала против одиночества. Мысли тонули в сладком, удушливом вожделении от воспоминаний его недавней близости, от того, как его сильные руки сжимали её бёдра, и как он гортанно хрипел её имя в подушки. Она поймала себя на дикой, стыдной мысли: если бы не внезапный яростный приход Сербана, она бы сейчас не преминула