Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
И Долгоруков не стал сдерживаться — во всех смыслах этого слова. Веники он из рук не выпускал, а лишь отводил их в сторону, когда безумная, гвардейская страсть накатывала с новой силой. Он навис над ней, тяжело и часто дыша, и его руки, горячие от пара и щёлока, принялись жадно, исступлённо ласкать её грудь и живот. Иван припадал губами к её влажной коже, покрывая её раскалёнными поцелуями, сгорая от дикого вожделения. Его пальцы, дрожащие от возбуждения, уверенно и собственнически забрались ей между ног, палец скользил внутрь её лона, заставляя Риту судорожно выгнуться на мокрых досках. Рита прижалась к его обнажённой гвардейской груди и отчётливо, всем телом почувствовала, как его сердце бешено, оглушительно колотится о рёбра — этот стук отдавался внутри неё горячим ритмом.
— Ваня, урезонь свой пыл! — прерывисто выдохнула Рита, теряясь в этих огненных ощущениях, но упрямо пытаясь перехватить его ладони. — Такими темпами нам здесь ещё долго париться придётся, чтобы лекарство подействовало! Изволь дело делать, рассвет близко!
— Да пускай весь мир сгорит, Маша... Машенька! — хрипло выдохнул Иван ей прямо в губы, заставляя дышать его сумасшедшим жаром. В его голубых глазах сквозь клубы пара плескался всё тот же фанатичный, сжигающий огонь. — Люблю тебя... Жить без тебя не могу, Машенька! Пускай Сенат кандалы готовит, пускай отец отрекается, мне плевать! Ты моя!
Он был невероятно лихим, наглым и до безумия влюблённым в эту минуту — опасный фаворит, готовый ради своей черноволосой ведьмы пойти на плаху. Рита посмотрела в его раскрасневшееся лицо, и в её душе наперекор трезвому уму поднялась тёплая волна благодарности. Она сама потянулась к нему и коротко, но крепко поцеловала в припухшие губы, заставляя парня на секунду задохнуться от счастья.
Иван поднял веники выше и принялся лупить её со всей гвардейской силой. Рита выгибалась под этими хлёсткими ударами, её кожа горела, и она громко, протяжно вскрикивала на всю мыльню, когда едкий отвар чистотела и гваяковой коры проникал в самые поры. Но стоило ей закричать, как Долгоруков мгновенно отводил прутья в сторону, припадал к её губам и исступлённо, жадно целовал её до головокружения, заставляя мир вокруг взрываться белыми клубами пара.
— Маша... Машенька, не могу больше... — прерывисто, со свистом выдохнул Иван, утыкаясь лбом в её мокрое плечо. Его широкая грудь ходила ходуном, а сам он буквально задыхался от бешеного желания. — Сгораю... Позволь мне, Машенька!
Рита сама горела в этом адском пекле. Её тело полыхало от яростного жара трав и веников, кожа зудела, в самом низу живота слишком отчётливо, сладко заныло горячее, тянущее желание. Вулканический кураж этой безумной ночи никуда не делся, он требовал продолжения, и ей до безумия хотелось снова раствориться в его безбашенном мужском тепле.
Маргарита упёрлась ладонями в его мокрые, дрожащие плечи и заставила себя замереть. Нет. Нельзя.
Она с ясностью осознавала, что они категорически не могут сделать этого сейчас, и на то были две железные причины. Первая — медицинская: экстренная профилактика только-только начала действовать, целебные антисептики и пар ещё выжигали бактерии на коже, и новый контакт прямо сейчас свёл бы всю её каторжную работу к нулю, гарантируя, что страшная болезнь Ивана неминуемо передастся ей в кровь.
А вторая причина была куда страшнее и глубже. Рита посмотрела в его полные преданного обожания глаза и поняла, что не имеет права привязывать этого влюблённого мальчишку к себе ещё сильнее. Он и так был готов ради неё сжечь весь свой клан и пойти на плаху в Сенате. Если она уступит ему в этой мыльне во второй раз, его фанатичная надежда разгорится с такой силой, что узел вокруг Кантемиров затянется намертво, и на рассвете их всех просто уничтожат.
— Всё, Ваня... Хватит, — тяжело произнесла она, заставляя свой голос звучать твёрдо и оттесняя нахлынувшую истому. Она аккуратно отодвинула его от себя, садясь на мокрых досках и утирая лицо ладонью. — Дело сделано. Травы подействовали. Изволь остыть.
Иван глухо, мучительно застонал, утыкаясь лицом в её ладони, а за закрытой дверью Сербан со звоном швырнул медный таз.
Глава 40. Дворцовый пасьянс
Пятничное чаепитие в покоях великой княжны Натальи Алексеевны протекало под чинный перезвон фарфоровых чашек и густой, сладкий аромат миндального печенья. За высокими окнами фрейлинского корпуса кружила февральская изморось, а в малой зале собрался почти весь девичий круг: сияющая Елизавета Петровна, притихшая Натали Шереметева, Маша Головкина и Саша Меншикова. Её заносчивая старшая сестра, сегодня сказалась больной лихорадкой и осталась в постели, отчего дышать в комнате стало гораздо легче.
— Ах, девочки, вы только представьте! — Лиза, раскрасневшаяся, с лукавым блеском в глазах, зашептала взволнованно, делясь тайнами прошедшего куртага. — Принц Карл вёл меня во втором менуэте с самым строгим соблюдением всех правил. Ни единого лишнего шага, барон Остерман аж глаза зажмурил от удовольствия! Но в самый последний миг, когда музыка стихла и он склонился в поклоне... Карл на целую секунду замер, целуя мне руку! Я явственно почувствовала, как его губы прижались к пальцам!
Девочки восторженно завздыхали, ловя каждое слово о голштинском принце. Лишь Маша Головкина едва заметно, брезгливо скривилась, изящно отламывая кусочек кренделя. На её губах застыла сытая, меланхоличная ухмылка девицы, которая после бурных ночных поцелуев с Сербаном знала о настоящей страсти куда больше, нежели цесаревна.
Маргарита слушала это невинное щебетание, удерживая на лице вежливую улыбку, но мыслями была совсем далеко. Она лихорадочно вспоминала свой тяжёлый разговор с Сербаном, который случился в предбаннике сразу после той адской, спасительной мыльни. Рассказывать брату всю правду она не стала — гордость претила исповедям. Рита лишь в самых общих, медицинских красках