Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Сербан тогда лишь злобно сплюнул на обледенелые доски, хмуро процедив:

— Вот и пускай бы этот фаворит издох от своей французской заразы. Меньше проблем нашему роду. И ты осталась бы наконец свободна от этих глупостей.

Рита от такой мужской черствости тогда не выдержала и с размаху отвесила брату увесистый подзатыльник, заставив его замолчать. Она спасала Ивана не ради его клана, а ради собственного здоровья.

Из воспоминаний её внезапно вырвал вкрадчивый голос Маши Головкиной. Белокурая графиня сладко прищурилась и заглянула Рите прямо в глаза:

— А скажите под секретом, Мария Дмитриевна... Как в ту бальную ночь прошла ваша встреча с Ваней Долгоруковым? Нам ведь всем ужасно любопытно, о чём пламенно баял фаворит у зеркальной колонны.

Рита хмуро посмотрела на неё, чувствуя, как внутри закипает жгучая досада. Эта малолетняя нимфа, у которой на губах ещё не обсохли поцелуи её собственного брата, теперь лезла в её личные дела.

— Старший князь Алексей Григорьевич не дал нам и словом перемолвиться, графиня, — сухо и холодно отрезала Рита, пресекая любые сплетни. — Изволил пригласить меня на танец и лично читал нотации о правилах дистанции.

Маша Головкина после этого вопроса мгновенно стала Рите неприятна. Но белокурая болтушка униматься не собиралась. Поняв, что от молдавской княжны правды не добиться, она перевела взгляд на Наталью Алексеевну и вдруг весело хихикнула:

— Ах, ваше высочество, а вы приметили, как Саша Меншиков на куртаге весь вечер бледной тенью за вами ходил? Словно верный паж, глаз не сводил с вашего бального платья! Неужто Светлейший князь уже видит своего сына в венчальном венце подле царского престола?

Наталья Алексеевна мгновенно густо покраснела, испуганно взглянув на притихшую Сашу Меншикову, а затем строго выпрямила спину и холодно оборвала фрейлину:

— Извольте замолчать, Мари! Вы говорите сущие глупости, непозволительные для фрейлины. Князь Александр Александрович проявлял лишь обычную галантность, и не вам судить о воле его батюшки.

Рита не дала Головкиной вставить ни слова. Её глаза потемнели от злости на эту длинноязыкую девицу, которая своей площадной болтовнёй рисковала навлечь гнев диктатора на великую княжну. Она плавно опустила чашку на блюдце и жёстко добавила:

— Графиня, если ваши версальские манеры требуют публичного обсуждения чужих венчальных венцов, то мне придётся лично напомнить вашему батюшке-канцлеру о правилах придворного уклада. Держите свои мысли в узде, сударыня. Настоящая галантность требует тишины, а не глупых сплетен за чаем.

Маша Головкина виновато опустила голову, густо залившись краской, а Рита взяла себе на заметку, что в самое ближайшее время необходимо провести суровую, профилактическую беседу с этой болтушкой раз и навсегда.

Рита дождалась, пока чаепитие завершится и девицы шумной стайкой покинут залу. Она приметила, как Головкина торопливо пошла по длинной, тонущей в сумерках Западной галерее. Рита направилась следом.

Она нагнала графиню у самого поворота к анфиладе фрейлинских комнат. Услышав шаги, Маша удивлённо обернулась. Бояться Риту с порога ей было не с чего, поэтому она остановилась посреди коридора, надменно приподняв бровь. За окном выла февральская метель, а в галерее стоял полумрак. Рита подошла почти вплотную, глядя прямо в глаза графини. На её лице не было злости — только холодная, взрослая собранность.

— Вы удивительно бесстрашны, Мария, — тихо заговорила Рита, пресекая попытку Головкиной пройти мимо. — Дразнить Меншиковых в присутствии Сашеньки — это почти искусство. Вы чаете, что статус вашего батюшки-канцлера убережёт вас, если эта девочка сегодня же вечером перескажет ваши ехидные слова Светлейшему князю? Александр Данилович за меньшие намёки на его притязания к престолу людей в Сибирь ссылал.

Головкина попыталась вскинуть подбородок, но Рита не дала ей вставить ни слова, продолжая спокойно сокрушать её высокомерие.

— Но меня беспокоит другое. Мой брат Сербан — кавалер горячий. При всём своём наглом бахвальстве он до безумия любит свою старшую сестру и предан великой княжне. И если Сербан решит, что ваша длинная коса и глупые, площадные сплетни стали угрозой для меня или для моих подопечных... он просто сотрёт вас из своей жизни. С такой дамой, которая несёт в себе одну опасность, он водить дела больше не станет.

При упоминании Сербана Маша явственно изменилась в лице, её надменность пошатнулась, а в глазах плеснула горькая девичья обида.

— Вы думаете, он вас замуж позовёт, Машенька? — улыбнулась Рита ей в лицо. — Какая глупость. Вы заигрались в версальские романы. В нашем суровом веке замуж берут девиц чистых и непорочных, из которых выходят почтенные матери семейств. А такими, как вы — легкомысленными болтушками, готовыми распускать корсеты при первом карауле, — кавалеры вроде моего брата только играют. Развлекаются в темноте спальни, пока шнуровка поддаётся.

Головкина от этих безжалостных слов густо, покраснела, на её глаза набежали злые слёзы унижения. Вся её фрейлинская маска разлетелась в щепки.

— Извольте раз и навсегда закрыть свой рот в присутствии Натальи Алексеевны, — подвела итог Рита, делая полшага назад. — Пусть Саша Меншиков останется заботой великой княжны, а вы займитесь своими нарядами. С этого дня вы не смотрите в нашу сторону и молчите. Иначе я сама сделаю так, что Сербан больше никогда не переступит порог ваших покоев, а ваш батюшка-канцлер узнает, отчего у его дочери губы искусаны после куртага. Всё поняли, графиня?

Маша, давясь беззвучными слезами, судорожно кивнула и, подобрав юбки, пулей бросилась прочь по тёмному коридору.

Маргарита проводила её взглядом, но не успела она сделать и вдоха, как в тишине пустой галереи раздались медленные, издевательские хлопки. Из глубокой тени оконной ниши плавно вышел Рейнгольд Лёвенвольде. Граф был в безупречном тёмном камзоле, а на его лице застыла ядовитая ухмылка. Он слышал весь разговор до последнего слова.

— Какая сочная, захватывающая отповедь, княжна Мария Дмитриевна, — со шквалом сарказма протянул Рейнгольд, подходя ближе и опираясь на набалдашник трости. В его серо-голубых глазах плясал опасный огонь. — Из вас вышел бы отменный судья Тайной канцелярии. Так безжалостно разложить по полочкам грехи бедной девочки... И про непорочность, и про монастырские игры. Неужто вы так яростно печётесь о морали двора? Или это просто... зависть женщины, чья собственная шнуровка нынче ночью поддалась куда более удачливому кавалеру?

Внутри у Риты всё перевернулось, сердце дико заходилось от его близости, но она упрямо удержала маску ледяного презрения. Она смерила камергера уничтожающим взглядом и колко ответила:

— Моя мораль — это не ваша забота, граф. И уж точно не постельной игрушке двора судить о моих ночах. Вы изволите шпионить за фрейлинами в тёмных переходах, потому что в малых покоях государыни вам