Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Брат долго молчал, переваривая услышанное. Гвардейская спесь с него осыпалась полностью. Он подошёл ближе, нависая над столом, и его низкий голос зазвучал с горькой, отчаянной настойчивостью.

— Но если всё так... Если ты ведаешь про смерть царя и грядущую погибель Долгоруковых... Разве я не смогу тебе помочь, коль буду всё знать? Мы ведь теперь в одной лодке пред отцовской памятью! Если ты знаешь, где Остерман капкан поставит, а где Меншиков оступится — скажи мне! Намного легче ломать чужие умыслы, когда бьёшь наверняка, а не мечешься вслепую по дворцовым углам.

— Я сказала тебе всё, что тебе дозволено знать, Сербан, — отрезала Рита, возвращая на лицо холодную маску. Про Лёвенвольде она даже упоминать не стала — она чётко помнила, что сразу после скорой кончины Екатерины холёный прибалтийский граф стремительно и окончательно потеряет весь свой политический вес при дворе, превратившись в ничто. Тратить на него слова не имело смысла. — Твоё дело — быть моим щитом и держать гвардейскую сталь наготове. А в понедельник — изволь стоять со мной на Миллионной против Матвея и Константина.

Сербан долго всматривался в её бледное, решительное лицо, а затем тяжело вздохнул и глухо обронил:

— Твоя воля, ведьма. Раз батюшка велел следить, так тому и быть. Но кавалера этого, которого братцы сосватали, мы в понедельник знатно проучим. Спи давай.

Он круто развернулся и на сей раз окончательно покинул спальню. Рита осталась стоять у открытого бюро в полной тишине, а за окном упрямо выла метель.

Когда шаги Сербана окончательно затихли в глубине тёмного коридора, Рита медленно опустилась в глубокое бархатное кресло у камина. В комнате снова воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим, заунывным воем февральской метели за стёклами. Мысли, только что нёсшиеся со скоростью лавины, начали постепенно укладываться в чёткую схему, она принялась лихорадочно взвешивать все риски от этой ночной откровенности.

Маргарита глубоко вздохнула, потирая виски. Не обернётся ли её признание катастрофой? Ведь она открыла Сербану то, что не должна была знать ни одна живая душа в этом веке. Рассказала про триста лет, про скорую смерть мальчика-императора, про страшный финал Долгоруковых. Рита прекрасно понимала, какими опасными могут быть такие знания для вспыльчивого гвардейца Галантного века. Но, тщательно перебрав в памяти каждое слово брата, она почувствовала, как липкий страх отступает. Сербан не предаст. Завещание отца и память о настоящей, исстрадавшейся Марии были для него священны. Наоборот, эта тайна связывала их теперь куда крепче любых клятв.

Рита начала выстраивать новый тактический план. Сербана можно и нужно было использовать как её главное, самое надёжное оружие. У него в полку штыки, верные люди и гвардейское влияние. Пока младшие братья, Матвей и Константин, плетут свои дурацкие интриги со смотринами на Миллионной, Сербан станет её щитом. Она заставит его контролировать каждый шаг их шаг, перехватывать их тайные депеши и держать гвардейскую сталь наготове. Раз уж он признал её силу и ум, он будет беспрекословно выполнять её волю, защищая их общий уклад от Остермана и Меншикова.

Маргарита поднялась, подошла к огромному зеркалу в тяжёлой позолоченной раме и вгляделась в своё отражение. Из полумрака на неё смотрела породистая молдавская княжна с растрёпанными чёрными кудрями и потемневшими от усталости глазами. Но Рита видела за этой барочной оболочкой себя — женщину из двадцать первого века, чужую гостью, заброшенную в этот дикий мир без права на ошибку.

И вдруг, наперекор всей её хвалёной хладнокровности, внутри что-то надломилось. Напряжение этой безумной ночи — отповедь Головкиной, тяжёлый прессинг Лёвенвольде, безумный напор Ивана и, наконец, эта страшная правда отца — хлынуло наружу.

Рита закрыла лицо ладонями, и из её груди вырвался первый, судорожный всхлип. Она опустилась прямо на холодный паркет у кровати и расплакалась — горько, безудержно, давая волю скопившимся за долгие недели слезам. Но это не были слёзы слабости или страха перед монастырём. Это были слёзы невероятного, оглушительного облегчения.

Её глухое одиночество в этом времени наконец-то кончилось. Больше не нужно было ежесекундно играть чужую роль перед зеркалом, не нужно было задыхаться в каменной изоляции, кусая губы до крови. Теперь в этом огромном, хищном Петербурге у неё появился соратник. Человек, который знал её настоящую и с которым можно было наконец поговорить как Рита, а не как Мария. Она плакала, слушая свист метели, и сквозь эти слёзы в её душе крепла уверенность: теперь, когда у неё есть верный гвардеец Сербан, они разломают любые капканы братьев в понедельник и перепишут эту историю на свой лад.