Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Когда взор наткнулся на имена Марии и Александры Меншиковых (пятнадцати и четырнадцати лет), Рита проявила абсолютную категоричность. В отношении Марии её вердикт был беспощаден:«Исключить при первой возможности». Рита ещё не была уверена до конца, сосватана ли уже Мария за малолетнего Петра, но страстно желала разорвать эту цепь прямо сейчас. Петру в будущем нужен был правильный, надёжный тыл, а эта заносчивая девица могла стать лишь обузой и опасной помехой. Зато её младшая сестра, Саша, заставила Риту замереть. На недавнем чаепитии эта девочка показалась ей на удивление милой, мягкой и тихой. Рита нахмурилась — игра ли это диктатора, или девица взаправду не унаследовала отцовскую волчью хватку?«Наблюдать со стороны, близко не подпускать», — зашифровала она своё сомнение.
Затем шла Елена Горчакова четырнадцати лет. Её брат, Ваня Горчаков, уже находился при Петре, зарекомендовав себя исполнителем.«Полезная кандидатура, одобрить».
Против имён сестёр Прасковьи и Александры Толстых (семнадцати и пятнадцати лет) Рита вывела быстрый знак вопроса. Прасковья казалась ей слишком взрослой и хитрой для детского круга, а вот Александру можно было использовать для баланса сил.«Прасковье отказать, Александра — под вопросом».
Напротив пятнадцатилетней Варвары Черкасской Рита вывела самый жирный, чёткий иероглиф:«Взять любой ценой». Рита абсолютно точно определила, что шестнадцатилетний Одоевский влюблён в Варю. На недавнем куртаге, когда он робко краснел и расспрашивал Риту о правилах галантности, его взгляд то и дело лихорадочно метался в сторону дворянок, но замирал он исключительно на Варе Черкасской. Рита, как опытный интервьюер, привыкший подмечать мимику и микродвижения, мгновенно считала этот сияющий, робкий юношеский напор. Отец Вари был богатейшим помещиком, и введя девочку в свиту, Маргарита получала идеальный рычаг контроля над обоими старинными родами.
Мария Головкина (шестнадцати лет) вызывала у Риты лишь глухую злость после их ночной стычки. Эта белокурая болтушка, кувыркавшаяся в постели с Сербаном, была ей глубоко неприятна.«Убрать при первой же ошибке, заменить на Черкасскую», — резко зачеркнула Рита её имя.
Следом шли Анна Волконская и Наталья Чернышева (обеим по шестнадцать лет) — сёстры пажей Миши Волконского и Петра Чернышева.«Обеих ввести в круг чаепитий, это укрепит верность братьев», — быстро начертала Рита.
На имени восемнадцатилетней Дарьи Гагариной перо снова замерло. У Даши был младший брат Сергей (13 лет). Семья после казни деда была разорена и находилась в опале, но Дарья обладала острым умом и той самой гордой, уязвлённой бедностью, которую Рита ценила выше золота.«Подойдёт как преданный соглядатай во фрейлинском корпусе».
Последней значилась Мария Ивановна Лопухина (14 лет). Родственница опальной царицы Евдокии. Рита задумчиво прищурилась. Сейчас они сидели тише воды, но её она помнила, что вскоре их вернут, и они станут одной из самых мстительных сил, ломающих меншиковский уклад.«Ввести Марию Лопухину тайно, заранее выстроив отношения. Это наш главный задел на грядущее».
Сани наконец затормозили у ворот усадьбы на Миллионной. Рита аккуратно спрятала зашифрованный лист.
У самого входа в дом, едва Рита успела ступить на занесённое снегом крыльцо усадьбы, из морозной белой круговерти февральского снегопада бесшумно выросла высокая фигура. Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер не дал ей сделать и шага к дверям — он настойчиво до боли перехватил её за локоть и не обращая внимания на удивлённый взгляд лакея, потащил за собой в глубь сада, к заснеженной деревянной беседке с заваленной сугробами крышей. На улице было около двух часов, но из-за метели свет казался серым и блёклым. Колючий снег ложился на мех её тяжёлой шубы, но графа это не заботило.
Едва они укрылись под надёжной крышей беседки, Рейнгольд круто развернул её к себе. Его лицо исказилось от ярости, а серо-голубые глаза горели опасным огнём. Он тут же пошёл в атаку.
— Вы всё-таки не оставили эти игры с недорослями, княжна Мария! — процедил он сквозь зубы. — Ваш «Молодой круг» на Миллионной — это прямая, чудовищная угроза всему двору! Вы собираете вокруг малолетнего Петра детей из самых хищных кланов. Ваши кулуарные игры и вольные слова опасны для государыни Екатерины! Ежели Тайная канцелярия прознает, о чём вы тут баете с пажами, Меншиков не просто ваш салон закроет, он весь ваш род Кантемиров живьём в землю закопает или в кандалах в Сибирь ушлёт!
Маргарита резко перебила его, упрямо вскидывая подбородок прямо навстречу летящему в лицо снегу. Она ядовито улыбнулась, показывая графу, насколько он не прав в своих страхах.
— Извольте умерить свои речи, граф! Мой салон учит гвардейских детей латыни и верности престолу, а не бунту! Вы чаете увидеть здесь заговор, потому что сами панически боитесь оступиться на этой придворной доске, и вам везде мерещатся капканы! Оставьте свои угрозы, граф Рейнгольд. Меня они не пугают.
Лёвенвольде от её леденящего отпора лишь сильнее закипел, его желваки судорожно заходили под кожей, а ухмылка на губах стала по-настоящему злой. Он подался вперёд, обжигая её лицо своим ревнивым шёпотом.
— Верности, говорите?.. Какая сочная ложь, Мария Дмитриевна! Вы просто согнали этих мальчишек на Миллионную, чтобы пополнить свой личный, версальский уклад! Вы себе круг будущих любовников подбираете, княжна, прямо под носом у Коллегий! Низко же пала великая Мария Кантемир, раз сначала под самим императором Петром Великим лежала, а теперь под простым, ничтожным гвардейцем кувыркается! Кто следующий в вашей постели окажется, Мария?
Внутри у Риты всё мгновенно перевернулось. В груди заклокотала чистейшая ярость — и на его холёное высокомерие, и на саму себя за внезапную, предательскую слабость в ногах, которая накатила при одном лишь прикосновении его рук. Но сильнее всего её взорвало от дикой глупости Лёвенвольде и этого грязного обвинения в совращении малолетних. Для этого сурового века тринадцатилетний Голицын или шестнадцатилетний Одоевский считались почти мужчинами, готовыми к браку и службе. Но для неё, с её умом журналиста из двадцать первого века, все они были просто глупыми, нескладными детьми. Да даже восемнадцатилетний Иван Долгоруков, несмотря на всю его гвардейскую спесь и ночную страсть, по сути оставался ещё сущим ребёнком.
Злость в её глазах вдруг сменилась убийственной усмешкой. Она лениво поправила меховой воротник шубы и, заглядывая камергеру в глаза, с иронией протянула:
— Ну, допустим, и так, граф... И что с того? Вас это так сильно задевает? Неужто вы просто завидуете моему разнообразному постельному увлечению? Боитесь, что на этой шахматной доске вам места больше не осталось?
Рейнгольд от такой немыслимой наглости буквально зарычал. Потеряв остатки своего хвалёного версальского самообладания, он с силой рванул её на себя, ухватив огромными руками за плечи, и принялся яростно трясти, словно пытался выбить из неё всю её дикую, упрямую