Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Она прямо-таки физически почувствовала себя той самой героиней, нежась в роскошной резной постели усадьбы и глубоко утопая в тёплых, мягких пуховиках. Уходить из этого сонного умиротворения не хотелось, но пора было возвращаться к реальности — сегодня её ждали конная прогулка и шумное катание на санях.

Вчерашний субботний салон на Миллионной прошёл на таком кураже, что у неё до сих пор звенело в ушах. Мальчишки из «Молодого круга» так возбуждённо играли с её новыми учебными карточками и с такой яростной, чистой страстью спорили над латинскими переводами, что Рита просто не смогла отказать им, когда они хором взмолились повторить их прошлые зимние катания. Ей и самой нужно было закрепить преданность пажей уняв их задор перед грядущими переменами.

Ещё вчера с вечера Рита тайно послала гонца с письмом к Марье Юрьевне — матери Вареньки Черкасской, официально приглашая пятнадцатилетнюю наследницу миллионов на сегодняшнюю загородную прогулку вместе с великой княжной Натальей Алексеевной. Из всего своего шифрованного девичьего пасьянса Рита пока решила остановиться на одной-единственной девушке. Осторожность превыше всего — не стоило раньше времени привлекать внеочередное, опасное внимание Остермана или соглядатаев Меншикова к фрейлинскому корпусу.

Но в этой безупречной схеме оставался один незакрытый раунд. Рита хмуро прикусила губу, приподнимаясь на локтях: она так и не придумала, как поприличнее отказать Меншиковым, если заносчивая Машка решит увязаться за сестрой Сашей, и как отвадить от саней Машу Головкину. Оставлять подле Натальи эту длинноязыкую девицу после их стычки с Рейнгольдом в беседке было чистой смертью.

И вдруг в её голове родилась гениальная идея. Рита рывком, скинув одеяло, вскочила с постели прямо босыми ногами на холодный паркет. Не обращая внимания на сквозняк, она подлетела к лакированному бюро, схватила гусиное перо и лихорадочно черкнула пару коротких, резких строк Сербану. Брат глубоко увяз в объятиях своей нимфы, и уж он-то, со своим наглым бахвальством и гвардейской силой, точно мог под благовидным предлогом удержать подле себя Машку Головкину на всё воскресенье, избавив Риту от её шпионских ушей.

Снежная пыль летела из-под копыт бешено мчащихся лошадей сверкающим, колючим вихрем, оседая на меховых отворотах шуб и мгновенно тая на разгорячённых лицах. Звон колокольчиков, заливистый, чистый девичий хохот и хриплые гвардейские выкрики сливались в один оглушительный, хмельной гул. Катания удались на славу. Загородный пустырь, залитый слепящим февральским солнцем, превратился в сплошной балаган, свободный от дворцового политеса и шпионских ушей.

Рита, поудобнее перехватив верёвку тяжёлых дубовых салазок, обернулась на запряжённые тройки. Её утренняя схема сработала безупречно. Головкина на прогулку так и не явилась — Сербан с самого утра перехватил белокурую нимфу у фрейлинского корпуса и соблазнил её заманчивой, тайной поездкой в город, пообещав показать новомодную французскую лавку с шелками. Машка Меншикова, к ритиному глубокому облегчению, тоже не приехала, повторно сказавшись тяжело больной лихорадкой.

Зато её младшая сестра, Александра, без гнетущего надзора своей заносчивой старшей родственницы расцвела так, что её было не узнать. Из зажатой, вечно бледной и испуганной девочки она вдруг превратилась в звонкую, безудержную хохотушку.

— Ой, Петруша, держи его! Упадёт же! — заливисто хохотала Саша, швыряя ком снега прямо в намокший кафтан Петра Чернышёва.

Паж, раскрасневшийся и шальной от куража, только того и ждал. На глазах у изумлённых гвардейцев он бесцеремонно подхватил дочку Светлейшего князя под мышки, усадил в свои салазки, и они с оглушительным визгом ухнули со снежного обрыва вниз. На самой середине склона их салазки круто занесло на ухабе, они перевернулись и кубарем покатились в пушистый сугроб. Саша вынырнула из снега пунцовая, с растрёпанными волосами, отплёвываясь от белых хлопьев, и принялась яростно, со смехом закидывать Чернышёва снежками, а тот лишь преданно и весело подставлял под удары гвардейскую треуголку. Рита, наблюдая за ними сверху, удовлетворённо улыбнулась: без отцовской тени дети диктатора оставались обычными, чистыми подростками, готовыми дружить и радоваться жизни.

Тут же, у подножия холма, Рита окончательно закрепила в памяти свою давешнюю догадку насчёт Одоевского. Она абсолютно точно определила, в кого именно был влюблён этот шестнадцатилетний кавалер. Стоило ещё утром Варе Черкасской показаться у саней на парадном крыльце дворца, как Одоевский в ту же секунду густо покраснел до самых ушей, судорожно дёрнул обшлагом и едва не выронил офицерские перчатки в сугроб. Вся его кавалерийская наглость испарилась перед этой девицей.

Сама Варя Черкасская оказалась удивительно скромной, тихой и ладной рыжей девчонкой. Пятнадцать лет, огромные, испуганные зелёные глаза, россыпь веснушек на переносице и мягкий, робкий голосок. Она жалась к Наталье Алексеевне, явно робея перед шумными пажами.

— Мария Дмитриевна, извольте... я не умею на салазках, — тихо, со страхом шепнула Варя, когда Рита подошла к ней, увлекая за собой к краю раскатанной горы.

— Ничего не бойся, Варенька, держись за меня крепче, — мягко, подбадривающе улыбнулась ей Рита.

Она усадила Черкасскую впереди себя, крепко обняла её за талию через мех шубы, и они с разгона ухнули в звенящую, летящую бездну склона. Ветер бил в лицо, Варя поначалу испуганно пискнула, вцепившись пальцами в ритины рукава, но к самому низу, когда салазки плавно затормозили в сугробе, рыжая графиня уже вовсю смеялась, оборачиваясь к ней с сияющими, счастливыми глазами.

До этого Маргарита точно так же, с ветерком и куражом, скатилась с Натальей Алексеевной, которая от восторга едва не растеряла все свои соболя. Рита ликовала — её девичий пасьянс укладывался на этой загородной горе самым безупречным, прочным образом.

— Мария Дмитриевна! Ну что вы всё с девками да с девками возитесь! — вдруг раздался звонкий, капризный и требовательный голосок сзади.

К ней, утопая по колено в пушистом снегу, сердито топал великий князь Пётр. Цесаревич, укутанный в парчовый кафтан на заячьем меху, упрямо надул губы, и его щёки пылали лихорадочным румянцем. Прошлая простуда и похмелье после охот Долгорукова почти ушли, уступив место детскому упрямству.

— Извольте теперь со мной катиться! — затребовал Пётр, хватая Риту за край шубы и упрямо дёргая на себя. — Я Шереметьеву проиграл заклад, что мы с вами быстрее их до сугроба долетим! Ну же, Мария Дмитриевна, не прячьтесь за Черкасскую!

— Как прикажет ваше высочество, — весело рассмеялась Рита, ловя его за руку. — Только извольте держаться крепче, государь, иначе Шереметьев над нашей скоростью всю неделю потешаться станет.

Они уселись на салазки, Пётр победно закричал, и они вихрем понеслись вниз, обгоняя летящие снежные хлопья.

За каждым шагом Риты, за каждым её вздохом и движением на этой горе ревностно, не сводя