Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Рита зло усмехнулась прямо в его перекошенное от ярости лицо. Прежде чем Лёвенвольде успел сообразить, что происходит, она резко сместила центр тяжести и на чистых, въевшихся в подкорку рефлексах из своего прошлого мира сделала ему короткую, жёсткую подсечку под опорную ногу.

Рейнгольд, совершенно не ожидавший от хрупкой барочной барышни в тяжёлой шубе такого приёма, покачнулся. Его сапог скользнул по насту, и граф, чертыхнувшись, вынужден был выпустить её плечи, чтобы удержать равновесие. Маргарита мгновенно отшатнулась, увеличивая дистанцию, оправляя помятый мех.

— Извольте держать свои грязные руки при себе, граф! Вы совсем рассудок потеряли в своей немецкой слободе? Набрасываться на фрейлину в чужом саду, словно кабацкий разбойник — это ли ваши хвалёные версальские манеры? Как прискорбно. Видно, породистый лоск осыпается с вас быстрее, чем краска с этой беседки.

Лёвенвольде, восстановив равновесие, замер напротив неё, тяжело и часто дыша. В его глазах плясало уязвлённое мужское самолюбие, что воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения. Они оба были злы до крайности и метали друг в друга настоящие молнии.

— Вы зайдёте слишком далеко, Мария, — процедил он сквозь зубы, и его пальцы так яростно сжали набалдашник трости, что суставы побелели. — Вы чаете, что ваша наглость останется безнаказанной? Барон Остерман обязательно узнает обо всех ваших махинациях с недорослями. До единого слова! Вице-канцлер быстро развернёт ваш молдавский узел.

— О? И кто же ему об этом скажет? — Рита скрестила руки на груди, со злой иронией вскидывая брови. — Вы, Рейнгольд? О, как это неожиданно... Хотя нет, постойте. Отчего же неожиданно? Вы ведь уже далеко не в первый раз меня сдаёте. Для вас это, кажется, стало излюбленной придворной забавой — бегать к Остерману с доносами на мои встречи.

— Я спасаю престол от вашей дикой дури! — шагнул он к ней, почти прижимая её к деревянной балюстраде, так что Рита явственно ощутила кожей его раскалённый, пахнущий дорогим табаком жар. — Вы крутите гвардейцами, как девками в борделе! Вас до судорог манит эта власть, Мария, вы готовы лечь под любого, кто приблизит вас к трону!

— Как грубо, граф. Неужто у вас самого лавры постельной игрушки государыни отбирают, раз вы так сильно исходите жёлчью? — её голос опустился до опасного, интимного шёпотом, а глаза потемнели от клокочущей, злой страсти. — Вас ведь до безумия бесит вовсе не Тайная канцелярия. Вас сводит с ума то, что этот «ничтожный гвардеец» получил ночью то, сего вам не досталось. Вы захлёбываетесь собственной гордыней, Рейнгольд!

— Гордыней?! Перед мальчишкой?! — Лёвенвольде почти выплюнул эти слова ей в губы, его дыхание обжигало лицо, а взгляд лихорадочно, голодно скользнул по её губам и шее, где под мехом шубы бешено билась жилка. Яркий, удушливый сексуальный подтекст этой яростной стычки душил обоих. — Да из-за таких, как вы, ломаются целые династии! Вы можете кусать губы под кем угодно ради своих кулуарных игр, но вы не гроссмейстер на этой доске, Мария. Вы лишь опасная девка, которая слишком высоко взлетела. И падать вы будете громко. Каждую секунду вашей греховной ночи вы лишь доказывали, насколько мелки ваши притязания.

— Мечтайте, граф, мечтайте, — рассмеялась Рита, хотя её сердце колотилось так оглушительно, что стук отдавался в ушах. — Мои притязания — это раскалённый вулкан, в котором вашему немецкому льду места нет и не будет. Извольте убраться с моего пути, пока я не позвала лакеев и не объявила на весь Петербург, как камергер Лёвенвольде караулит молдавскую княжну в февральских сугробах!

Они стояли так близко, что их одежда соприкасалась, а злые, агрессивные взгляды скрестились, словно гвардейские шпаги. Ни один не хотел уступать в этой безумной, полной обоюдного вожделения и ненависти дуэли.

Рита оставила последнее слово за собой и, круто развернувшись, ушла к дому, упрямо задрав нос и высоко неся голову сквозь февральскую метель. Тяжёлый подол шубы заменял ей шлейф, а ледяное презрение на лице служило надёжным щитом. Но стоило ей перешагнуть порог усадьбы и с глухим стуком захлопнуть за собой массивные двери, как всё её хвалёное хладнокровие мгновенно осыпалось. Рита бессильно прислонилась спиной к деревянной створке. Её всю крупно трясло от пережитого накала страстей и унизительных слов, а сумасшедшее, бешеное сердцебиение оглушительным набатом отдавалось в самых ушах. Руки предательски дрожали, и она судорожно сжала пальцы, пытаясь унять эту предательскую слабость после стычки с Рейнгольдом.

И вдруг гулкую, звенящую тишину прихожей разорвал чистый, звонкий и на удивление твёрдый юношеский голос:

— Мария Дмитриевна... Хотите, я вызову его на дуэль?

Рита от неожиданности прямо-таки опешила. Она резко открыла глаза и испуганно уставилась в полумрак просторного холла. Из-за массивной колонны, плавно оправляя полы парадного суконного кафтана, к ней уверенно шагнул Мишель Голицын. Тринадцатилетний паж, которого в этом веке уже считали почти мужчиной, держался на удивление строго и чинно, но в его округлившихся глазах плескалась самая настоящая, кавалерийская решимость.

— Кого?.. На дуэль? — сорванным, растерянным шёпотом выдавила Рита, всё ещё пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием. Она во все глаза сматрела на этого совсем ещё мальчишку.

— Я ехал в санях за вами от самого фрейлинского корпуса, — прямо, без политесов признался Мишель, подходя ближе и заглядывая ей в лицо. — И видел, как в саду граф Лёвенвольде допустил непозволительные вольности в отношении вашей особы. Он посмел хватать вас за плечи. Извольте только слово сказать, княжна, и моя гвардейская шпага быстро проучит этого немецкого спесивца за его дерзость!

Маргарита, несмотря на удушливый ком боли и обиды в груди, заставила себя включиться и пораскинуть мозгами. План Голицына был чистым, безбашенным мальчишеским безумием — подросток против опытного, холёного придворного хищника.

— Подсматривать за старшими нехорошо, Мишель, — возвращая себе строгий тон наставницы, она оборвала его пыл. Она сделала шаг навстречу мальчику и ласково, но твёрдо коснулась его плеча. — Но давайте я вас немедля успокою: граф Лёвенвольде остался с носом. Как и всегда, впрочем, когда пытается со мной тягаться.

На губах Риты появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Но вышла она до того печальной, горькой и усталой, что Голицын лишь виновато склонил свою растрёпанную голову, не смея более донимать её расспросами.