Gold Dust Woman - Мэнди Бэкс

Но потом она бормочет:

— Спокойной ночи, Тристан.

Эти слова буквально сбивают меня с ног, и мне приходится сесть в ногах ее кровати. Она знает, что я здесь, даже если не может меня видеть. Она чувствует меня. Я отдал бы что угодно, лишь бы снова услышать, как она это говорит, чтобы подтвердить мое существование. Словно я не просто воспоминание, не просто призрак.

Эмоции, бурлящие в моей душе, почти невыносимы. Сколько прошло времени с тех пор, как я чувствовал хоть что-нибудь, кроме монотонного запустения вечности, оставшейся позади? Черт, сколько прошло времени с тех пор, как я хотя бы просто разговаривал с кем-нибудь?

Я провожу ночь, сидя в ногах ее кровати рядом с Миттенс, наблюдая за ее сном и позволяя себе наслаждаться знанием, что для нее я реален.

Внутри вспыхивает теплое чувство. Я узнаю его, хотя с тех пор, как испытывал его, прошло полвека. Это самая прекрасная и самая опасная из человеческих эмоций.

Надежда.



Утром Деми в сине-белом шелковом халате в цветочек с волосами, собранными в небрежный пучок на макушке, готовит завтрак на кухне, а дом наполняет музыка с проигрывателя. Певец обладает невероятным диапазоном, а его песни вызывают ощущение меланхолии, чем-то похожей на плач. Я посмотрел на конверт пластинки и запомнил имя: Джефф Бакли. Он появился уже после моей смерти, но в нем есть что-то, что мне нравится. Может быть, тексты. Как в песне, которую Деми подпевает, небрежно размешивая тесто для блинов и заливая им края миски и столешницу.

Еще не все потеряно. Вся моя кровь — за сладость ее смеха. Еще не все потеряно. Она — слеза, навсегда застывшая в моей душе.

Не хочу драматизировать, но мне кажется, я понимаю это чувство.

Есть так много вещей, по которым я скучаю после смерти, но еда навсегда останется в моей личной тройке лидеров.

Деми на кухне — настоящее стихийное бедствие. Маленький ураган хаоса, оставляющий повсюду за собой беспорядок. Она оставляет открытыми ящики и шкафчики, а потом забывает об этом и натыкается на них, когда разворачивается. Столешницы и даже пол покрыты тонким слоем муки. Рядом с открытой бутылкой ванильного экстракта валяется расколотая яичная скорлупа, а корицы вокруг столько, потому что она высыпалась из банки гораздо быстрее, чем Деми ожидала.

Наконец я больше не выдерживаю и закрываю все шкафчики и ящики, которые она оставила открытыми. Это заставляет ее испуганно втянуть воздух, и она прекращает заниматься своим делом, пытаясь понять, что произошло. Она несколько раз моргает, словно пытаясь убедить себя, что действительно видела, как ящики и шкафчики закрылись сами собой.

— Привет, Тристан, — говорит она. — В следующий раз можно хотя бы предупредить.

Я ухмыляюсь и пишу Прости в муке на столешнице. Она сразу замечает надпись, и яркая улыбка озаряет все ее лицо. Думаю, возможно, пятьдесят лет одиночества стоили того, если в итоге они привели меня к возможности заставить такую женщину, как Деми, улыбаться вот так.

Блины шипят на сковороде, когда она выкладывает неровные комки теста на горячую поверхность. Кругами их назвать сложно, но запах, доносящийся от плиты, пока они готовятся, знакомый и чудесный — масло и сахар, теплая корица, что-то пахнущее домом детства. Давно забытое воспоминание, внезапно вернувшееся из глубин памяти, пробуждает во мне новую тоску.

Деми переворачивает блины лопаткой и, должно быть, остается довольна своей ловкостью, потому что после удачного движения говорит сама себе:

— Мило.

Ее столовый сервиз скорее представляет собой коллекцию несочетающейся посуды с цветочным рисунком, которая, вероятно, старше самой Деми. Она перекладывает блины на тарелку, ложкой шлепает сверху кусочек масла, а затем поливает их местным кленовым сиропом.

Я следую за ней, когда она несет завтрак и чашку кофе в зимний сад в задней части Мэнора. Это одна из моих любимых комнат в доме. Она обращена к саду за домом и построена так, чтобы напоминать стоящую там, среди разросшейся растительности, оранжерею. В зимнем саду стеклянный потолок и большие арочные окна с рамами, выкрашенными в бледно-зеленый цвет, поэтому внутрь проникает много теплого солнечного света. Пол выложен черно-белой плиткой, образующей ромбовидный узор, а пространство обставлено плетеной мебелью с толстыми чистыми подушками темно-зеленого цвета.

Когда я был маленьким, мои родители выращивали здесь комнатные растения, и я думаю, будет ли Деми когда-нибудь делать то же самое.

Она садится на маленький диван и ставит кружку на журнальный столик. Когда она устраивается поудобнее, халат распахивается на бедрах, и я замечаю в тени между ее ног едва различимый проблеск — край ее трусиков.

Клянусь Христом, я пытаюсь отвернуться. И просто… не могу. Мой взгляд прикован к этому мягкому маленькому треугольнику между ее полными бедрами. Кажется, на белом хлопке вышиты маленькие красные вишенки. Не знаю почему, но эта деталь заставляет меня чувствовать себя еще большим извращенцем.

Меня захлестывают чувства, которых я не ощущал десятилетиями: желание, влечение, похоть. Они ревут во мне, словно давно заглохший двигатель, который внезапно снова заработал. Образы и мысли заполняют голову, обрушиваясь на меня с бешеной скоростью.

Каково было бы прикоснуться туда ладонью? Почувствовать мягкую ткань и тепло, исходящее от ее тела, в своей руке. Каково было бы чуть сильнее развести ее ноги, чтобы вдоволь насмотреться? Какой у нее вкус, если отодвинуть в сторону эти хлопковые трусики с вишенками и коснуться губами ее кожи?

Что, черт возьми, я делаю?

С огромным усилием я отрываю взгляд от Деми и смотрю в сад. Но ее образ уже выжжен в моей памяти. Даже глядя в другую сторону, я не могу видеть ничего другого. Меня охватывает желание — прикоснуться, погладить, ощутить ее вкус. Я сжимаю руки в кулаки.

Я слышу, как вилка ударяется о керамику, и снова поворачиваюсь к ней. Деми подносит ко рту кусочек блина. Ее пухлые губы смыкаются вокруг вилки, и она жует. Ее рот завораживает меня. Идеальная капля кленового сиропа цепляется за нижнюю губу. Она проводит по ней средним пальцем, а затем отправляет палец