Любимица Жнеца - Афина Шторм

Девчонка ест и всё время тихо плачет. А когда мы предлагаем ей капсулу, чтобы уйти, она не просит отпустить её. В конце концов, никто из них не просит. Вот что меня трогает больше всего. Даксира построила свою империю на уверенности в том, что люди — расходный материал, а верность — то, что можно взять напрокат. Мы вытаскиваем её людей из тьмы просто так, безвозмездно, и большинство из них, прикинув все «за» и «против», решают остаться: как выясняется, единственное, чего жаждет каждый «расходный» человек, — это оказаться там, где его никогда не выбросят.

Я не могу перестать наблюдать за переменами в команде. Неделю назад они бы без раздумий вышвырнули этих пленников в космос. Теперь я вижу, как Корра делится пайком с наёмником, который не знает, как реагировать на доброту. Я вижу, как двое молодых Жнецов учат освобождённого рабочего старому приветствию. Вижу, как Ваша (кто бы мог подумать?!) своими огромными, осторожными руками вправляет сломанную руку человеку в медотсеке: грубовато и в то же время бережно.

Не только раненые меняют всё вокруг. Всё дело в мелких, спонтанных поступках, которые команда совершает, когда никто не стоит над душой с приказами. Кэйлис запустил архив в расчищенном трюме, и толпа вокруг него растёт с каждым часом. Жнецы и спасённые, освобождённые рабочие и сдавшиеся наёмники — все они стоят плечом к плечу с членами клана, вглядываясь в историю мёртвого мира. Каждый на борту уже слышал трансляцию, и каждый жаждет увидеть доказательства собственными глазами.

Юный Жнец, запинаясь, читает вслух строчку из древнего манускрипта, а пожилая женщина — та самая, которую Сарен вызволил с палубы рабов, с ещё виднеющимся следом от наручников на запястье, — машинально поправляет его произношение, а затем замирает, испугавшись самой себя. Оказывается, за тридцать лет в ошейнике на кораблях картеля она выучила обрывки полудюжины мёртвых языков, но ни разу за все эти тридцать лет никто не просил её использовать их для чего-то, кроме пересчёта груза. После этого они вдвоём склоняются над архивом: монстр и бывшая рабыня, учитель и ученик, и никто из них до конца не уверен, кто есть кто. Мне приходится на минуту выйти из трюма, потому что от этого зрелища у меня в груди возникает чувство, для которого я не могу подобрать подходящего слова.

Позже я нахожу ту же женщину у «стены живых» с резцом в руке, который, как ей кажется, она не имеет права держать.

— Ваша сказала, что каждый, кто остаётся, оставляет свой след на стене, — произносит женщина, и это звучит почти как вопрос. — Каждый, даже… — она не договаривает. Даже такая, как я. Даже та, кого купили, продали и бросили в цепях, когда начался бой. Мне знакомы очертания этой недосказанной фразы; я двадцать восемь лет прожила внутри неё.

— Даже ты, — отвечаю я. — Особенно ты. В этом и есть весь смысл стены.

Я показываю ей, как держать инструмент, как когда-то показывал мне Элсин, чтобы рука не дрожала, и она вырезает своё имя на стене корабля, полного монстров, которые теперь скорее умрут, чем позволят кому-то избавиться от неё. Её рука не перестаёт дрожать. Закончив, она прижимает ладонь к свежим буквам, проверяя, настоящие ли они, — так трогают шрам, чтобы убедиться, что он зажил.

Я помню, как делала точно так же в свою первую неделю, думая, что никто не видит. Подозреваю, что до конца своих дней буду наблюдать, как это делают другие — все эти заблудшие, отвергнутые и никому не нужные души, которых наш корабль вытаскивает из тьмы, с дрожащими руками узнающие, что их жизнь имеет значение, пока они ещё здесь и могут это почувствовать. Не могу представить себе ничего лучше, чем наблюдать за этим всю жизнь. Не могу представить ничего, во что я поверила бы меньше в тот день, когда прокралась по грузовому трапу на Армстронге, не имея за душой ничего, кроме украденного ядра и плана исчезнуть.

Я не исчезла. Я стала частью этого корабля.

— Раньше мы были просто командой, — произносит Ваша, застав меня за наблюдением. — Потом какое-то время мы были умирающим организмом, притворяющимся командой. Не знаю, кто мы теперь. — Она фиксирует шину. — Может быть, семья? Мы не были семьёй с тех пор, как я родилась. Я и забыла, что можно снова стать чем-то таким.

Она переводит на меня взгляд и чуть склоняет свой сломанный рог в мою сторону — это самое близкое подобие поклона, на которое она способна.

— Это твоих рук дело. Я перестала притворяться, что это не так.

Этой ночью я брожу по кораблю, и он больше не ощущается местом, где я прячусь. Он ощущается как место, где я своя, среди тех, за кого я готова проливать кровь, среди стен, на которых рядом с именами мёртвых Жнецов теперь вырезано имя моего брата, а их капитан смотрит на меня так, будто я — будущее, а не опасность. Я поднялась на борт, чтобы сбежать с планеты на один прыжок. Я осталась ради жизни, о которой даже не смела мечтать.

Я считаю это место своим домом. Уже давно. Просто до этого момента не решалась сказать это так, чтобы услышать собственный голос.

Элсин сам помогает мне одеться — больше никто на борту не помнит, как это делается, — и его слабеющие руки уверенно справляются со старыми застёжками, куда увереннее, чем в последние месяцы.

— Ты дрожишь, — мягко замечает он.

— За эту неделю я взял на абордаж флагман, прошёл сквозь вакуум и сражался с целым флотом на умирающем корабле, — отвечаю я. — Я не дрожу.

— Дрожишь. — Он расправляет церемониальную портупею — собранную из обрывков, разномастную, лучшую из того, что мы смогли наскрести в трюме рейдеров, и каким-то образом именно поэтому идеально подходящую. — Ладно. Мужчина должен дрожать, прежде чем объявить о своём союзе перед лицом клана. Это значит, что он осознаёт, сколь велика клятва, которую даёт. — Он отступает на шаг, чтобы оглядеть меня, и в его подёрнутых дымкой глазах светится доброта. — Ты боишься, что подведёшь её. Я вижу это. Ты боишься этого с той самой минуты на мостике.

— Каждое имя, что я вырезал, — это кто-то,