Любимица Жнеца - Афина Шторм

Элсин какое-то время молчит, а потом говорит:

— Любовь — это не обещание, что никто не умрёт, Сарен. Иначе мы все были бы лжецами. Любовь — это решение остаться, видя всё как есть и понимая, чего это стоит. Ты всю жизнь верил, что потребность в ком-то — это слабость, которую галактика использует против тебя. Я стар, мой свет почти погас, но я скажу тебе последнюю истину, которую знаю: народ, разучившийся нуждаться друг в друге, уже мёртв. Он просто ещё не оформил бумаги. Ты не делаешь нас слабыми, любя её у нас на глазах. Ты показываешь нам, как снова стать единым кланом. Это не поступок человека, который подводит свой народ. Это единственное, что его когда-либо спасало.

И вот я поднимаюсь в длинный трюм, где ждёт меня весь клан: и экипаж, и спасённые, и освобождённые. Они толпятся среди резных стен, в чаше с маслом горит огонь, а рядом со старыми именами уже вырезаны новые. Алтея стоит в самом центре, в своём собственном «наряде» из обрывков — потрёпанном, дерзком и прекрасном. Она не боится, а я боюсь — и именно так и должно быть.

Церемонию ведёт Ваша, потому что она старейшая по клановой крови на борту, и никто не посмеет даже заикнуться о другом. Она извлекла этот церемониальный обряд из трёх столетий забвения и полузабытых учений и исполняет его сурово и уверенно; а когда её голос срывается на древних словах, никто не делает вид, что заметил.

Здесь и те, кого спасли: бывшие рабы Даксиры, наёмники, решившие остаться, девчонка-пилот с орудийной капсулы, с распахнутыми от удивления глазами взирающая на нас с задних рядов. Все они влились в клан, которого ещё сезон назад не существовало, и теперь становятся свидетелями обряда, который никто из ныне живущих не видел. Свет масляной лампы скользит по резным стенам, по именам мёртвых и вырезанным рядом именам живых, и вся тяжесть истории моего народа словно оживает, наблюдая, как двое из нас не дают тьме оставить за собой последнее слово.

Я называю Тею своей по древнему обычаю — это публичная часть ритуала, признание кланом; та часть, которую мы не могли провести накануне битвы, потому что она требует присутствия всего народа, а народ сначала должен был ответить на угрозу флота. Тот тайный союз, что мы заключили той ночью наедине, — клятва, начертанная пергаментом вдоль её ключицы, там, где впервые зазвучала наша связь, — сегодня обретает завершение при свете дня, перед свидетелями. Именно так, как, согласно древним архивам, этот обряд и должен исполняться: не присвоение женщины мужчиной, как переврали смысл искажённые временем века, а в своей первозданной, истинной форме. Избранница, названная перед кланом и вплетённая в него, объявляется родной в присутствии каждой души, которая отныне разделит с ней её ношу.

Я произношу слова на языке мира, которого больше не существует, клан вторит мне, словно прилив; я касаюсь серебристой метки Теи, которую начертал на ней в ту ночь, она касается той, что начертала на мне — личная клятва, вознесённая теперь в то, что весь народ поможет нести. И когда я называю её перед всеми — спутница, равная, родная, моя, потому что она сама так выбрала, а не потому что так решила судьба или закон, — десятки голосов, человеческих и Жнецов, подхватывают песню, которую я слышал только в записи. Она наполняет трюм и не звучит как скорбный плач.

Она звучит как начало.

Стоя там, с её рукой в своей ладони, и слушая, как мёртвый мир поёт голосами живых, я позволяю себе поверить, что счастье может быть тем, что мне позволено сохранить. После целой жизни, проведённой в отрицании этой мысли, она не кажется мне слабостью. Она кажется самым храбрым решением, которое я когда-либо принимал.

В нашей каюте теперь есть окно.

Какая-то нелепая деталь почему-то ломает меня сильнее, чем сама церемония. Пока мы были заняты тем, что пытались не умереть, экипаж восстановил для нас участок старой обшивки «Ишани» и вставил настоящий иллюминатор. И теперь на этом корабле, который больше не умирает, есть место, где я могу лежать в темноте и смотреть на звёзды, а не на дверь. Всю жизнь я смотрела на двери. Потребовалось три ночи, чтобы перестать это делать, и Сарен ни разу не поторопил меня.

Сегодня ночью никто за нами не охотится. Это самая странная роскошь, которая у меня когда-либо была. Ни флота на хвосте, ни награды за мою голову, ни фитиля, подожжённого кем-то, кто решил, что я — «расходный материал». Только «Пустой удел», мирно дрейфующий в чистом космосе — дольше, чем я могу припомнить, — спящий неподалёку клан, звёзды в иллюминаторе и рядом — он.

— Ты смотришь на меня так, будто ждёшь, что меня у тебя отберут, — улыбается Сарен. Он вытягивается во всю длину нашей койки, из-за чего большая часть его тела свисает с края, и лениво выводит узоры пальцами на моей обнажённой спине. Метка связи на ключице серебрится в свете звёзд. — Этого не случится. Не сегодня. Сегодня нам не нужно ни от кого спасаться. Есть только мы, и у нас есть всё то время, которое, как мы думали, нам никогда не достанется.

— Я не знаю, как это — «не нужно спасаться», — признаюсь я. — У меня никогда не было ночи, когда не нужно было выживать.

— Тогда мы этому научимся.

Сарен наваливается на меня — медленно, бережно и в то же время без осторожности, и в этом нет ни отчаяния, ни предательства, ни надвигающегося на нас флота. Только мужчина, решивший не торопиться, потому что впервые в жизни у нас действительно есть время.

— Позволь мне научить тебя тому, чему Пустоши никогда не могли научить.

И он учит. Это совсем не похоже на ту ночь в обсерватории, где мы были двумя изголодавшимися людьми, влюблёнными друг в друга; не похоже и на ночь перед мёртвой зоной, полную притязаний, обладания и ужаса потери. Сейчас мы не торопимся. Это мужчина, поклоняющийся своей женщине перед окном, полным звёзд, когда нам обоим совершенно некуда спешить.

Сарен раздевает меня так, будто у него впереди — целая жизнь, и он намерен использовать каждую