Любимица Жнеца - Афина Шторм

Когда он наконец входит в меня — медленно, глубоко и сокрушительно, — я обвиваю его руками и отвечаю на каждый его неторопливый толчок. Связь между нами течёт ровным, ярким потоком, и ни в нём, ни во мне не остаётся ни одной двери, чтобы удержать её. Я любуюсь его лицом в свете звёзд, костяными выступами, которые когда-то казались мне грозными, а теперь стали родными, и алыми глазами, прикованными к моим, словно я — единственная неподвижная точка во всей вращающейся галактике. И когда я распадаюсь на атомы во второй раз, я уношу с собой его имя, а он следует за мной, шепча древние слова, и моим именем как клятвой на губах. И на один идеальный, невесомый миг во всей Вселенной действительно не остаётся ничего, от чего нужно спасаться. Только это. Только он. Только абсурдная, незаслуженная, выстраданная роскошь быть желанной тем, кто планирует желать меня и дальше, в будущем, в которое мы оба перестали верить, но всё равно построили.

После мы лежим, переплетясь телами, в тепле и покое. Сарен притягивает меня к своей груди, а я провожу пальцами по именам, вырезанным на его рогах, и по гладкому месту под ними, где теперь «живёт» Томас — мои и его мёртвые рядом.

— Мне сегодня кое-что подарили, — сообщаю я ему. — Перед церемонией. Экипаж. Резные жетоны — знаки родства, как назвал их Кэйлис. Почти от каждого, кто есть на борту. — Мой голос срывается, как это бывает, когда я не могу его сдержать. — Двадцать восемь лет, Сарен. Двадцать восемь лет я была вещью, которую используют и бросают, а потом я тайком пробираюсь на корабль мародёров, чтобы сбежать с планеты, и вместо этого получаю… Семью. Окно. Тебя. Я не знала, что мне позволено хотеть чего-то из этого. Я так долго просто выживала, что забыла, что у жизни должен быть какой-то смысл.

— Смысл есть, — шепчет он мне в волосы. — Я тоже забыл о нём за три сотни лет скорби моего народа. Ты вошла в нашу «гробницу» и напомнила нам. — Его объятия становятся крепче. — Смысл всегда был в этом. Нам просто нужно было дожить до того момента, когда нам об этом скажут.

Я засыпаю, глядя на звёзды в иллюминаторе корабля, который когда-то считала заброшенным, в объятиях монстра, от которого галактика учила меня бежать, — и никогда в жизни я не чувствовала себя в такой полной, опасной и незыблемой безопасности.

Мы покидаем мёртвую зону так, как покидают могилу, за которой наконец закончили ухаживать: медленно, не оглядываясь и с большей лёгкостью, чем когда пришли.

«Пустой удел» теперь несёт в себе гораздо больше, чем то, с чем он сюда приковылял. Он несёт архив, полный подробностей об уничтоженном мире, который теперь скопирован сотни раз и разослан по всем кланам и станциям, готовым его принять. Он везёт освобождённых и спасённых, наёмников и пленников, большинство из которых решили остаться, потому что, как оказалось, от клана, который только что вытащил тебя из тьмы, не так-то просто уйти. На стенах корабля появляются новые имена, и впервые после трёхсот лет тишины в нём живёт ожидание имён тех, кому ещё предстоит родиться.

А ещё он несёт последствия той трансляции, которые настигают нас так же, как настигает свет — внезапно и отовсюду. Мы едва выходим из зоны, как каналы дальней связи заполняются сигналами, и совсем не теми, к которым мы привыкли. Кланы Жнецов. Десятки их, разбросанных по Пустошам, половину из которых я считал вымершими, — и все они вызывают нас на одной частоте, все они услышали те самые четыре секунды правды, которые могли умереть на Армстронге вместе с девушкой, которую я мог никогда не встретить.

— Это правда? — спрашивают они один за другим на древнем языке голосами, надломленными от того же горя, которое я так долго нёс в одиночку. — Нас оклеветали? Нас любили до того, как начали бояться?

Я отвечаю каждому из них лично.

— Это правда, — уверяю я их. — Приходите и прочтите сами. Приносите имена своих мёртвых. У нас есть стены.

Первым к нам подходит грузовой транспорт, ещё более древний, чем «Пустой удел», с корпусом, иссечённым до голого металла. Его экипаж — тридцать Жнецов, которые всю жизнь верили, что они — последние представители постыдного вида. Их капитан старше Ваши: его рога стёрты почти до основания, и когда наши корпуса наконец соприкасаются и шлюз открывается, он переступает порог и замирает перед длинным трюмом — перед резными стенами, горящей чашей, живыми и мёртвыми, чьи имена стоят рядом. Этот древний седой Жнец, который наверняка убил больше людей, чем я, стоит в моём дверном проёме и рыдает, как ребёнок, вернувшийся домой, как ребёнок, переставший мечтать об этом ещё до моего рождения.

— Мы думали, что остались одни, — произносит он, когда обретает дар речи. — Все мы. Каждый клан во тьме, каждый был уверен, что он последний. Мы оплакивали себя до полного истощения, потому что не осталось никого, кто мог бы оплакать нас по-настоящему. — Он прижимает дрожащую ладонь к стене мёртвых, так, как Ваша учила Алтею, как того всегда требовал обряд. — Вы заявили всей галактике, что нас любили до того, как начали бояться. — Он смотрит на меня, а затем на женщину-человека рядом со мной, которая начала всё это, просто поднявшись по грузовому трапу, чтобы сбежать. — Вы понимаете, что это значит для народа, который забыл об этом? Вы не просто транслировали запись, капитан. Вы транслировали причину, по которой корабли разворачиваются обратно.

Алтея находит меня на мостике в самый разгар этого хаоса: Кэйлис уже превращает разрушенный трюм в зал архива, а Элсин открыто плачет над тем, что пытался сохранить по крупицам всю свою угасающую жизнь и что возвращается к нему целым и раздаётся дальше, сразу на сотни кораблей.

— Ты понимаешь, что ты начал? — спрашивает Тея, прислонившись к моему плечу и глядя, как растёт список выходящих на связь. — Это не просто экипаж выходит на связь. Это целый народ. Ты транслировал правду, и теперь целый разрозненный вид впервые за триста лет разворачивается, чтобы посмотреть друг на друга.

— Это начал не