Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Серо-голубые глаза Лёвенвольде хищно сощурились, пристально сканируя её пылающее лицо. На холёных губах графа снова играла та самая опасная, змеиная ухмылка.
— А вы весьма занимательно трактуете бюджет Коллегий, Мария Дмитриевна, — вкрадчиво начал он, и в его голосе проступило ехидство. — Послушал я ваши речи в Летнем саду. И мне очевидно, что ваши попытки влезть в управление государством зашли слишком далеко. К чему эти сложные экономические прожекты? Неужто вы хотите воспитать малолетнего царя исключительно под себя, а после, когда он войдёт в полную силу, попросту соблазнить? Какая дальновидная, истинно византийская стратегия.
— Вы в своём уме, граф Лёвенвольде?! — Рита мгновенно закипела от столь грязного обвинения. — Пётр Алексеевич — ребёнок! Он сирота, которого ваши фавориты сознательно уничтожают! Как у вас вообще язык поворачивается нести подобное?
— Ну-ну, полно вам разыгрывать оскорблённую невинность, княжна, — Лёвенвольде оскорбительно хмыкнул и сделал шаг вперёд, ломая барьеры приличий. От его кафтана пахнуло лавандой. — Перед Остерманом вы можете строить строгую наставницу, но я ведь отлично помню вчерашний вечер в переходе. Ваш новый гвардейский вздыхатель Иван Долгоруков валялся едва ли не у ваших ног в темноте. Вы решили весь Зимний дворец по очереди уложить в свою постель? Сперва Меншиков, теперь этот перепуганный щенок Долгоруков, а между ними — малолетний кесарь? Куда делась ваша сословная гордость, Мария?
Рита закипела от ярости на этого наглого нарцисса. По телу прокатилась волна адреналина, заставив сердце бешено заколотиться у самого горла. Мышцы, ещё не полностью отошедшие от ночного напряжения, свело судорогой. Воздуха не хватало, а колени крупно тряслись. Она дрожала от смеси гнева и его магнетической близости, но упрямо вскинула подбородок, выдерживая его пристальный взгляд исподлобья.
— Ваши салонные шпильки, граф, сочатся такой дешёвой ревностью, что это начинает выглядеть просто жалко. Приберегите свои домыслы для фрейлин, которые привыкли падать в обморок от вашего ехидства. А про мою постель и мои дела не вам судить. Позвольте пройти.
Она сделала резкий шаг в сторону, и Лёвенвольде на сей раз не стал её удерживать. Граф лишь вежливо наклонил голову, провожая её насмешливым взглядом. Рита шла прочь на негнущихся ногах, чувствуя, как стук сердца отдаётся в висках дикой мигренью.
Следующие несколько дней Рита упорно трудилась над обучением Петра, полностью игнорируя отсутствие разрешения от Остермана. Она резонно рассудила, что практические знания пригодятся будущему государю в любом случае. Попеременно сталкивая Петра и Наталью Алексеевну, она привязывала брата к сестре, превращая её анфиладу в единственный безопасный и тёплый остров для цесаревича.
Этот хрупкий баланс держался ровно до сегодняшнего утра, пока не случилось страшное.
В самом начале учебного часа барон Остерман с ледяным спокойствием подошёл к ореховому столу и протянул Рите плотный бумажный документ, сплошь исписанный канцелярской скорописью Коллегии иностранных дел.
— Ваша суетная фортификация, княжна, отныне прекращается, — сухо произнёс вице-канцлер. — Вот программа государственного урока на сегодня. Извольте строго следовать канонам канцелярии и разобрать с наследником сии вековые дипломатические акты.
Рита приняла лист, пробежала по нему глазами, и у неё внутри всё похолодело. В горле мгновенно пересохло, а сердце сделало обратный кувырок. Она не поняла из этого документа ни единого слова. Это был чудовищный конгломерат из архаичного приказного языка, заковыристых терминов и старонемецких юридических формулировок. Все её навыки оказались бессильны перед этой бюрократической стеной. Опозориться прямо сейчас, расписавшись в полной беспомощности перед Остерманом, означало мгновенный вылет из двора.
Чтобы выйти из этой катастрофической сложности, Рита совершила удивительный маневр. Она с безупречным спокойствием перевела взгляд на притихшего Петра.
— Пётр Алексеевич, барон Андрей Иванович принёс нам исключительно важный, но чрезвычайно перегруженный документ. Сильный правитель не должен слепо зазубривать сухие канцелярские титла. Извольте взять перо. Я предлагаю вам самостоятельно вычеркнуть из этой программы всё то, что покажется вам неважным и лишним для управления империей, а после обосновать мне каждое своё решение. А то, что действительно покажется нужным, то обосновать точно так же. Посмотрим, готовы ли вы нести личную ответственность за свои указы.
Цесаревич от такой оригинальной задачи восторженно округлил глаза. Скука тут же сменилась азартом. Мальчик увлечённо схватил перо, придвинул к себе остермановскую бумагу и принялся скрести по ней, вымарывая чернилами целые абзацы и увлечённо размышляя вслух. Мысленно вздыхая, Рита поняла, что не только спасла себя, но и заставила Петра учиться анализу, полностью перехватив инициативу.
В углу кабинета, лениво опершись на серебряный набалдашник трости, приглушённо хмыкнул граф Лёвенвольде. Камергер сегодня снова явился на урок, и Риту внутри привычно залило волной злого, горячего возмущения. Чего этому наглому прибалтийскому хищнику не сидится? Чего он таскается за ней по пятам?
Рейнгольд медленно, задумчиво тёр пальцами свой идеальный подбородок. Его серо-голубые глаза хищно щурились, глядя на её минутный триумф.
Наконец тяжёлые дубовые створки кабинета захлопнулись с отрезающим стуком, но на сегодня конвой не кончился. Рита шла по Большой галерее под навязчивым присмотром графа Лёвенвольде. Камергер шагал чуть позади, его дорогая трость мерно, с сухим щелканьем тюкала по навощённым половинам. Рита упрямо мерила паркет размашистым, быстрым шагом, заставив себя полностью игнорировать его присутствие.
— А вы весьма ловко уклонились от вестфальских титл барона, Мария Дмитриевна, — вкрадчиво произнёс Рейнгольд ей в спину, и в его голосе проступило привычное ехидство. — Переложить судейский документ на плечи мальчика… какая немыслимая, изящная дерзость. Вы долго тренировали сию хватку?
Рита даже головы не повернула. Она упрямо задрала подбородок и продолжила идти вперёд, словно за её спиной колыхался пустой туман, а не прибалтийский хищник. Граф Лёвенвольде попытался зайти с другого боку, задав ещё пару вопросов о Летнем саде, но наткнулся на монолитное, непробиваемое молчание. Не отвечать, не выдавать себя ни единым жестом — таков был её расчёт на этот короткий переход во фрейлинское крыло.
И тут из-за крутого поворота галереи, шурша дорогими шёлковыми юбками, внезапно показались двое.
Это была статная, изящная девушка лет четырнадцати в изысканном домашнем роброне и маленькая княжна Марфа Долгорукова, упрямо семенившая следом за ней. Стоило пятилетней малышке завидеть Риту, как её круглые глазки испуганно и одновременно восторженно округлились. Она замерла на месте и на весь коридор, звонко и без малейшего стеснения, воскликнула:
— О! Ведьма!
В галерее мгновенно повисла гробовая тишина. Все трое уставились прямо на Риту.
Рита от неожиданности и дикости онемела на мгновение. Лёгкие судорожно перехватило, а в горле застряли все хлёсткие фразы, которые она так усердно готовила эти дни для семейства Долгоруковых. Оказаться прилюдно разоблачённой пятилетним ребёнком прямо перед Лёвенвольде это был сокрушительный щелчок по её самолюбию.
Незнакомка медленно