Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Но время неумолимо шло к ночи, и вскоре гостям пришлось распрощаться. Провожая дворянских недорослей в прихожей, Рита тепло поблагодарила каждого и пообещала сообщить о новой дате чтений в самое ближайшее время. Было очевидно, что салон на Миллионной улице стал для них общим, притягательным центром.
Когда кареты Одоевских и Голицыных уехали, Пётр Алексеевич, застёгивая пуговицы своего тёплого кафтана, вдруг обернулся к Рите и произнёс непреклонным, подчёркнуто взрослым тоном:
— Извольте ехать со мной во дворец в одной карете, Мария Дмитриевна. Вдвоём в дороге веселее будет.
Рита присела перед ним в чинном, глубоком реверансе.
— Я не смею, ваше высочество. Мне не положено по этикету делить экипаж с великим князем.
— Полно вам скромничать, Мария Дмитриевна, — капризно повел плечом мальчик, упрямо вскинув подбородок. — Я сам так приказываю. Едем.
Спорить с его маленьким монаршим упрямством на морозном крыльце было глупо. Рита послушно последовала за ним, и вскоре тяжёлая карета, мерно покачиваясь на заснеженных колдобинах, покатила в сторону Зимнего дворца. Внутри экипажа, освещённом лишь неярким светом уличных фонарей, долгое время стояла тишина, нарушаемая лишь свистом декабрьской вьюги за окнами.
Великий князь долго смотрел на заиндевевшее стекло, подперев щёку кулаком, но перед самым въездом в дворцовые ворота вдруг нарушил молчание. Не поворачивая головы, он тихо, но отчётливо произнёс:
— Знаете, Мария Дмитриевна... А ведь мне сегодня было по-настоящему интересно. У Антиоха книги умные. И Голицын этот... в редутах он, конечно, смыслит, но я в субботу всё равно лучше начерчу.
Рита ласково улыбнулась ему в полумраке кареты, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.
— Я очень рада это слышать, ваше высочество. И буду счастлива видеть вас в доме моих братьев и в следующий раз. Из вас выйдет сильный и мудрый правитель, если вы продолжите так же усердно тянуться к знаниям.
Экипаж с глухим стуком замер у парадного крыльца. Лакеи торопливо распахнули дверцу, подставив подножку. Направляясь к парадному входу по заснеженной, припорошенной инеем дорожке, Пётр Алексеевич вдруг резко замедлил шаг. Он на секунду замер, утыкаясь взглядом в носки своих дорогих сапог, а затем едва слышно, робко буркнул под нос:
— Прости... за утро. За то, что кричал в опочивальне.
И не дожидаясь ответа, жутко смутившись своего минутного порыва, мальчишка стремительно, летящим шагом удалился вглубь дворцовых анфилад.
Рита осталась стоять на заснеженном крыльце в одиночестве. Холодный балтийский ветер трепал её чёрные локоны, но она лишь счастливо, тепло улыбнулась ему вслед.
Глава 23. Чужая кровь
Рита вернулась во фрейлинский корпус Западного крыла уставшей, но с абсолютно чистой, звенящей ясностью в голове. Первый салон на Миллионной улице прошёл успешно.
Теперь перед Ритой вставала очередная задача — устроить Ивану Долгорукову «лихую баньку». Но провернуть это втайне от старых князей и соглядатаев Меншикова Рита могла только через Рейнгольда Лёвенвольде. Камергер имел безграничную власть над всеми перемещениями фаворитов. Только на её прошлую робкую просьбу граф ответил надменным отказом, хладнокровно выставив границы.
Рита недовольно поджала губы, вспоминая его высокомерную ухмылку.
«Ничего, граф, извольте подвинуться,— упрямо подумала она, поправляя складки платья. —Не на ту напали. Надавить на тебя у меня рычагов хватит».
Из своего будущего она немного знала об уязвимых местах этого прибалтийского лиса и была готова пустить в ход любые шпильки, чтобы заставить его подчиниться.
Она быстрыми шагами направилась по длинной, тонущей в вечерних красках галерее в сторону своих покоев. Вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным шорохом её шёлка. Рита уже подходила к повороту анфилады, как вдруг замерла, невольно спрятавшись в тени тяжёлой бархатной портьеры.
Прямо по коридору, чеканя шаг и слегка опираясь на набалдашник трости, шёл сам Рейнгольд Лёвенвольде. На нём был безупречный тёмный камзол, а на лице застыло выражение сосредоточенности. Он был один. Рита почувствовала, как сердце сделало частый, глухой кувырок в груди, но мгновенно взяла себя в руки. Идеальный момент для атаки сам шёл к ней в руки посреди пустого перехода.
Стараясь унять внутреннюю дрожь и удержать лицо, Рита шагнула ему прямо наперерез.
— Граф Рейнгольд, нам нужно скоординировать действия. Иван вернётся через два дня. Я прошу ваших людей по приезде тайно выцепить его из комнат и снова увезти в ту же заброшенную баню на окраине.
Лёвенвольде остановился, его серебряный наконечник трости с сухим щелчком замер на полу. Камергер смерил её ледяным взглядом серо-голубых глаз, а на его холёных губах заиграла циничная ухмылка.
— Отчего же вы с этой безумной просьбой изволите докучать мне, Мария Дмитриевна? Обратитесь к своему новому постельному любовнику, пусть он марает руки в ваших грязных похищениях.
— Кого... Да вы в своем уме, граф? Бросьте кривить лицо из-за дрянного, глупого слушка. Вы уже по уши ввязались в это дело! Так чего вам стоит помочь мне ещё раз?
Лёвенвольде сузил глаза, его брови сурово сошлись на переносице, и он тоже шагнул к ней, нависая плотной, непреодолимой стеной.
— Я свой долг перед вами закрыл и более в этих диких конспиративных мыльнях участвовать не намерен. Ищите других дураков, княжна.
— Без вопросов и условий, граф! — упрямо выдохнула она, сокращая дистанцию ещё на полшага и почти касаясь своей епанчей его груди. — Вы дали клятву перед лицом умирающей императрицы! Иван губит здоровье великого князя, и если вы трусливо отступите сейчас...
— Не смейте поучать меня чести подле учебного стола! — опасным шёпотом перебил Рейн, и его пальцы в лайковой перчатке жёстче сжали серебряную трость. — Вы переходите все границы приличий!
— Приличий?! Вы вспомнили о приличиях, граф Лёвенвольде? После того, как сами мертвой хваткой сжимали мою талию в бархатной нише?! — хлёстко бросила она, глядя прямо в его расширенные зрачки со всей своей внутренней силой.
Камергер тяжело, прерывисто задышал, его лицо находилось так мучительно близко, что Рита видела каждую судорогу на его холёных губах. В этой тесной галерее от него снова горячей волной веяло притягательным огнём, пахнущим лавандой.
Они оба замолчали на полуслове, часто, рвано дыша от этого дикого напряжения. Рита стояла так близко, что почти прижималась пышной грудью к его серебряным пуговицам.
Лёвенвольде замер, его глаза потемнели, превратившись в два грозовых осколка. Он долго безотрывно смотрел прямо на её искусанные в гневе губы, словно балансируя на самом краю греховного падения. Внутри у Риты всё скрутило тугой спиралью, мысли окончательно капитулировали перед телом, требуя лишь одного — чтобы он прямо сейчас прорвал эту плотину. Но камергер вдруг глухо, яростно зарычал сквозь зубы, круто развернулся на каблуках и стремительным шагом скрылся