Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

***

Поздним вечером Рита заперлась в прихожей и велела Акулине тайно привести Сербана. Ждать, пока кавалькада великого князя вернётся с псарных мыз, времени не было. План новой экзекуции требовал надёжных рук, а тупик после ссоры с Лёвенвольде вынуждал её снова активировать своего лазутчика.

Стоило портьере качнуться, как в покои вальяжной, размашистой походкой зашёл братец. На его смазливом лице играла донельзя язвительная ухмылка. Брат лениво перехватил со стола засахаренную сливу, шутовски закинул её в рот и сочным голосом протянул:

— Ну и зачем ты звала меня в такой глухой час, Машенька? Неужто соскучилась по семейному теплу после своих высоких кабинетных умствований с вестфальцами? Или червонцы в ларях девать некуда?

Рита спокойно выдержала этот выпад, вырастая перед ним неподвижной серой тенью.

— Хватит ехидничать, Сербан, я по делу. Мне нужно, чтобы ты через свои каналы тайно, без шума и лишних свидетелей выкрал Ивана Долгорукова из дворца. Связать, кляп в рот и доставить в нашу мыльню на окраине.

Брат от такой дерзости едва не подавился сливой и разразился громким, кашляющим хохотом.

— Ха-ха-ха! Выкрасть Ваню Долгорукова? Любимчика великого князя, гвардейского офицера прямо из Зимнего дворца? Ай да сестра, ай да ведьма! Ты умом, видать, совсем ослабла после своих болотных лихорадок!

Рита даже не моргнула. Она подошла к комоду, достала увесистый кошель и швырнула золото прямо на перламутровую столешницу. Драгоценный металл соблазнительно звякнул, но Сербан к деньгам даже не прикоснулся. Его наглая весёлость мгновенно испарилась, уступив место серьёзной, холодной настороженности. Он хмуро посмотрел на кошель, а затем перевёл на неё потемневшие глаза.

— Ну уж нет, Машенька. Забирай свои червонцы обратно. У твоего покорного брата нет и никогда не будет таких безумных людей, чтобы средь ночи срезать фаворита наследника под носами у преображенского караула. Это чистый заговор, а не кабацкая игра в кости.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и заговорил тихим, зловещим шёпотом, лишённым всякого прежнего задора.

— Тебе бы, сестрица, не так сильно подставляться в этих стенах. Ты по самому краю бездны ходишь, напрочь позабыв об осторожности. Ежели Меншиков или Тайная канцелярия прознают хоть про одну твою ночную диверсию, то вся наша семья включая Антиоха на площадь без суда пойдёт. Под топор нас подведёшь. Мария прежняя... настоящая Мария Кантемир так бы никогда не сделала. Она сословные границы знала и батюшкины лари попусту не трясла.

У Риты внутри всё судорожно сжалось, а сердце сделало глухой панический кувырок.

— И что именно ты имеешь в виду под прежней Марией? Говори прямо.

Брат лишь ехидно прищурился, забирая со стола монеты и пряча их в глубокий карман своего кафтана.

— А то ты сама не ведаешь. Прекрасно ведь всё понимаешь.

Он отвесил ей короткий, шутовской поклон и стремительным, бесшумным шагом направился к выходу. Рита, задыхаясь от ярости, не выдержала и в сердцах крикнула ему вдогонку:

— Тебе всё равно придётся отработать это золото, Сербан! Из-под земли достанешь!

Из тёмного коридора в ответ донёсся лишь его наглый, раскатистый хохот, быстро затихший в лабиринте анфилад. Рита тяжело перевела дыхание и краем глаза заметила движение у дверей. Из глубокой тени, испуганно прижав ладони к губам, на неё во все глаза смотрели меншиковские лазутчицы Стеша и Дуняша. Девки слышали последние хлёсткие слова и теперь испуганно переглядывались, ратуя за свежий компромат против наставницы великого князя. Рита закатила глаза и захлопнула створку дверей.

***

Через два дня великий князь наконец вернулся во дворец. Но вместо весёлого монаршего выезда парадные покои были взорваны хаосом. Пётр Алексеевич был тяжело болен. Скрытая простуда, подхваченная на декабрьском морозе, наложилась на последствия недельных пьянок на охоте, устроенных Долгоруковыми. Мальчик едва держался на ногах, его лицо казалось землисто-серым, а из груди вырывался лающий, клокочущий кашель.

Рита мгновенно развернула спасательную операцию, подчиняя притихшую челядь своей воле. Но стоило слугам перенести бесчувственного великого князя на постель, как в спальню, покачиваясь, ввалился Иван Долгоруков. Гвардеец, сам пьяный в дымину попытался было развязно отмахнуться от наставницы, демонстрируя свою власть над ребёнком.

Внутри у Риты лопнул последний сдерживающий барьер. На лакированном комоде у дверей лежала парадная шпага великого князя. Рита схватила тяжёлые кожаные ножны и, сделав резкий шаг вперёд, замахиваясь со свистом принялась лупить Ивана Долгорукова прямо по плечам.

Удары выходили хлёсткими, увесистыми. Лощёный фаворит от неожиданности даже не пытался защищаться. Он лишь отшатывался к стене, закрывая голову руками, но при этом извращённо, пьяно улыбался, будто наслаждаясь её яростью и не сводя глаз с её раскрасневшегося лица.

Рита нанесла финальный удар, резко бросила чужое оружие на паркет и выдохнула ему прямо в лицо, сочась чистым презрением.

— Как же мне омерзительны такие мужчины, как вы, князь Иван... Трусливые, спесивые кабацкие шуты, способные лишь ломать чужие жизни ради шкурных повадок. Вон отсюда. Чтобы духу твоего здесь больше не видела.

Долгоруков, судорожно сглотнув и утирая пот со лба, спорить не решился. Фаворит спешно ретировался за портьеру.

Рита повернулась к мечущемуся по постели великому князю, ладонью проверяя его пылающий лоб, и принялась обтирать бледное детское лицо холодной колодезной водой. Она как раз поила судорожно вздыхающего мальчика с ложечки отваром толокнянки, когда в покоях бесшумно выросла высокая мужская фигура.

Перед ней стоял Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер хмурился, его глаза сузились, фиксируя её растрёпанный вид, а на холёных губах играла привычная ухмылка. Он лениво опёрся на серебряную трость и произнёс негромко с хрипотцой.

— Вы здесь не сестра милосердия, Мария Дмитриевна, дабы утирать похмельные слёзы наследникам престола. Сие выглядит нелепо для строгой наставницы.

— Уходите, граф Лёвенвольде! — Рита резко выпрямила спину, вскинув подбородок. В её тёмных глазах, вопреки холодному расчёту, заблестели злые, горькие слёзы упрямства. — Это неправильно! Неправильно спаивать этот неокрепший детский организм ради кулуарных лавров! Неправильно отнимать у одинокого сироты возможность получать знания и расти мудрым правителем, заменяя его волю слепым пьяным страхом! Если вы, вельможи империи, видите в этом лишь торг, то мне... мне искренне жаль ваш двор!

Камергер от такой искренней, горячечной отповеди нахмурился. Он долго пристально смотрел на её дрожащие губы и растрёпанные чёрные волосы, словно взвешивая каждое слово.

Лёвенвольде тяжело вздохнул.

— Хорошо, Мария... Прекратите слёзы. Я помогу вам проучить Ивана. Этой же ночью мои люди сделают всё, как вы предписывали в своём письме.

***

Окраина города встретила их той же морозной мглой, и внутри мыльни как и в прошлый раз разыгрывался настоящий ад. Рита велела натопить баню в разы жарче, раскалённый туман стоял такой плотный, что она сама едва не теряла сознание, тяжело хватая перегретый воздух. Тёмные отвары чистотела