Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Ивана Долгорукова, хмельного и ослабшего после кутежа, слуги камергера снова привязали кожаными ремнями к дубовой полке. Гвардеец и не думал сопротивляться. На его лице заиграла всё та же извращённая улыбка и азарт. Парень будто бы сам отчаянно хотел именно такого исхода.
Рита лишь злобно прищурилась, глядя на его бахвальство. В первый же заход она подхватила дубовые веники и с такой бешеной силой принялась исступлённо лупить Ивана, что с фаворита в один миг сошла и ухмылка, и вся гвардейская спесь. Измученное плохим вином тело кавалериста судорожно выгнулось под ударами.
На второй заход Рита окончательно потеряла жалость. Она с оглушительным шипением плеснула кипяток на раскалённую каменку, взвинчивая жар до невыносимого максимума, ошпарила веники и принялась щедро разливать по его груди и бёдрам густые, обжигающие взвары. Рита хлестала Ивана собственными руками столь неистово, что гвардеец не выдержал. Его прежний азарт разбился вдребезги, парень дико завращал глазами, захлёбываясь паром, и сорвался на хриплый, безумный крик, униженно моля о пощаде.
— Мария... ради Бога... Хватит! Горю! Пощади!
Но Рита, задыхаясь от лающего кашля и раскалённого пота, облепившего её тело, продолжала наносить удары. Не ясно чего ей сейчас хотелось, то ли иссушить болезнь, то ли наказать фаворита за спаивание Петра.
Тяжёлая дубовая дверь парной со стуком распахнулась. В удушливый туман стремительно ворвался Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер мёртвой хваткой вцепился в её предплечья, силой перехватывая веники и буквально оттаскивая Риту прочь от полки. Иван уже лежал без сознания, уткнувшись лицом в мокрые листья.
— Вы убьёте его! — яростно зашипел Рейнгольд прямо ей в губы, волоча её к выходу. — Если он подохнет под вашими вениками, я не смогу вас прикрыть! Меншиков и Остерман сотрут нас в порошок, мы оба немедленно пойдём на плаху! Извольте прийти в себя!
В прохладном предбаннике Лёвенвольде бесцеремонно укутал её дрожащее, мокрое тело в свою тяжёлую меховую шубу. Рита, всё ещё задыхаясь, попыталась было вырваться, но плотный мех крепко сковал её движения.
Камергер не дал ей опомниться. Не выпуская её из этих меховых тисков, он опустился на деревянную лавку и усадил Риту в шубе прямо к себе на колени. Его большие, жёсткие ладони сжались вокруг её талии с такой силой, что Рита глухо, застонала.
Лёвенвольде пристально смотрел на неё сверху вниз, и его серо-голубые глаза в полумраке казались абсолютно чёрными. Вид этой растрёпанной «ведьмы» с разметавшимися по плечам мокрыми чёрными косами свёл его с ума окончательно. Намокшая рубаха, просвечивающая под распахнутым мехом, облепила её грудь как вторая кожа, а пылающие густым румянцем щёки и сверкающие глаза полностью уничтожили остатки его самоконтроля. У Риты же голова шла кругом от раскалённого марева, а сердцебиение превратилось в бешеный, оглушительный гул, заглушающий завывание вьюги за стенами мыльни.
Защитные плотины рухнули с оглушительным треском. Рейнгольд резко перехватил её лицо ладонями, пальцами впиваясь в мокрые виски, и влип в её припухшие губы поцелуем — горячим, злым, почти кусачим. Рита сорвалась на ответный, хриплый вздох, полностью капитулируя перед этим наваждением. Поцелуй лихорадочно углублялся, до темноты в глазах. Камергер сжимал её в объятиях всё жёстче, упиваясь её слабостью, пока Рита бессильно откидывала голову назад, теряя последние остатки рационализма. В полумраке предбанника слышались лишь их хриплые, рваные стоны и безумный стук сердец, бьющихся в одном бешеном ритме. Остался только этот греховный туман, в котором оба окончательно летели в бездну.
***
Тело ломило так нещадно, словно по ней самой проехались бетоноукладчиком. Рита проспала почти до самого обеда, погружённая в тяжёлое, глухое забытьё. Ночные события выпили все её силы. В памяти вспышками до сих пор вставали закопчённые брёвна мыльни, где она во второй раз нещадно, исступлённо хлестала Ивана Долгорукова вениками до его полной потери сознания. А следом тело обожгло безумным контрастом: раскалённый, запретный поцелуй с Рейнгольдом Лёвенвольде, который собственническим жестом закутал её наготу в свою тяжёлую меховую шубу и обжигал лицо сумасшедшим придыханием.
Из этой изнуряющей полудремы её грубо, бесцеремонно вырвал испуганный шёпот Акулины. Рита едва успела открыть глаза, как комнатный лакей буднично передал высочайшее повеление, в котором Марии Дмитриевне надлежит сию же секунду, без промедления явиться в малые покои государыни.
Внутри всё тревожно сжалось. Рита едва успела привести себя в божеский вид при помощи взволнованных служанок. Кое-как натянув парадное платье, на ходу закалывая растрепанные чёрные, она поспешила к царице.
Екатерина Алексеевна сидела у окна, её лицо казалось зловещей маской. Императрица наехала на Риту практически с самого порога, не дав ей даже закончить чинный реверанс. Голос государыни звенел багровой яростью.
— Заигралась ты, княжна Мария! — выплюнула Екатерина, и её пальцы с силой сжали кружевной платок. — Я приняла твёрдое решение снять тебя с должности фрейлины при великой княжне и немедля удалить от двора! Ты совершенно не справляешься со своими прямыми обязанностями, девка! Твой воспитанник, великий князь Пётр Алексеевич, тяжело заболел! Лежит в беспамятстве, а ты в это время в своих покоях прохлаждаешься!
Рита застыла посреди залы в полном обалдении, с усилием удерживая маску покорности, хотя внутри у неё всё клокотало от злой досады. Она просто не знала, что и сказать на эту несправедливую порку. Ей-то как раз было кристально, до единой детали ясно, почему на самом деле заболел одиннадцатилетний Пётр! Этот наглый Долгоруков четыре дня подряд таскал малолетнего цесаревича на псовые охоты по холоду и слякоти, безудержно спаивал ребёнка ради амбиций своего клана. Пётр просто жестоко простыл на ветру, а сверху его накрыло тяжелейшее, убойное похмелье, с которым детский организм не мог совладать. Но высказать эту правду в лицо царице было чистой смертью.
— Твоя нерасторопность дорого обойдётся всему твоему молдавскому роду, Мария Дмитриевна, — леденяще подвела итог Екатерина, сладко и грозно прищурившись. — Братья твои, Матвей и Константин, первыми поплатятся местами в Коллегиях за твои фрейлинские упущения, а Сергея под пули ушлют. Но пока... пока я даю тебе один-единственный, самый последний шанс. Ежели Пётр через три дня на ноги не встанет, или во фрейлинском корпусе снова шорох начнётся, то пеняй на себя. Прочь с глаз моих!
Рита покинула опочивальню злая и глубоко расстроенная. Вернувшись во фрейлинское крыло, она заперла дверь и велела Акулине срочно разыскать брата.
Стоило Сербану проскользнуть за портьеру, как он утомлённо плюхнулся в кресло, пригладил растрёпанные кудри и капризно выдохнул.
— Знаешь, Машенька, у меня такое чувство, что в твоих покоях я в последнее время бываю гораздо чаще, чем в собственной спальне на Миллионной. Скоро лакеи шептаться начнут.
Рита упёрлась ладонями в