Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

изящный шаг и тихая беседа. Великому князю такие выезды очень бы поправили здоровье после душных залов.— Конные прогулки? — Натали удивлённо вскинула бровки. — Сие звучит весьма благородно, Мария Дмитриевна. Не то что забавы князя Ивана.— Да уж, Ванечка только и умеет, что собак в лесу гонять, — забавно сморщила нос маленькая Марфа, закашлявшись. — От него вечно конями пахнет!Елизавета Петровна вдруг резко захлопнула веер. Упоминание бархатных саней и европейского лоска попало в её главный девичий интерес. Она внимательно с долей подозрения посмотрела на Риту, а затем, оглядевшись по сторонам, неожиданно заговорила о том, что заставило Риту едва не подавиться брусничным чаем.— Конные прогулки это славно, — вкрадчиво произнесла цесаревна, наклоняясь ближе к столу. — Но мне нынче не до саней. Карл... принц Гольштейнский... прислал мне письмо. Тайное. Через курьера.Рита судорожно сглотнула, силой заталкивая кашель обратно в горло. Откуда такая откровенность?! Лиза делится этим при всех, включая маленькую Марфу? Неужели то первое фальшивое письмо от имени Карла так сильно задело её?— И каков он, этот немецкий принц? — тут же оживилась Наталья Алексеевна, заинтересованно заглядывая в глаза тётке. — На куртаге он показался мне слишком зажатым и молчаливым.— На куртаге он сухарь сухарём! — фыркнула Елизавета, но её щёки залил яркий румянец. — Красив, спору нет. Утончённый, статный, глаза как порох. Но молчит наяву как рыба. А вот в письме... Боже мой, девочки! Он пишет на таком изысканном, высоком французском, что у меня пальцы дрожали, пока я читала! Он называет меня своей «единственной нимфой Балтики» и рассуждает о чести и рыцарстве так, словно он сущий демон страсти!Натали Шереметева задумчиво покачала головой.— Мужчина, умеющий изливать душу на бумаге, стоит сотни гвардейских крикунов, ваше высочество.— Вот и я о том же! — Елизавета Петровна вскочила с кушетки, в волнении заходив по комнате и шурша тяжёлыми юбками. — Но у меня беда, девочки. Что мне ему ответить? Я ведь в их версальском слоге совсем плоха... Мой французский годен лишь для того, чтобы у обер-шенка новое вино требовать да с танцмейстером раскланиваться. Напишу глупость и он разочаруется в один ход!Рита сидела тише воды, со скрытым ликованием наблюдая, как её замысел полностью подчиняет себе цесаревну.— Вы могли бы составить ответ на русском, ваше высочество, — мягко, как бы невзначай обронила она.— На русском?! — Елизавета ядовито усмехнулась. — Чтобы его голштинские секретари три дня переводили мои мысли через тяжёлый слог Сената? Нет уж! Ответ должен быть только на французском. Острым, как шпага, и нежным, как шёлк.— В таком случае, — Рита плавно поднялась, оправляя складки платья, — я могла бы попросить Антиоха. Он служит в Коллегии, его французский безупречен. Он переведёт ваши мысли в нужные периоды.Елизавета Петровна мгновенно застыла, её глаза гневно сузились, а веер больно звякнул по лакированному столу.— Это унизительно! Чтобы мальчишка, преображенский гвардеец, читал мои тайные признания немецкому принцу? Да он завтра же на псарнях всё разболтает!— Не разболтает, ваше высочество, — удерживая её яростный взгляд, парировала Рита. — Я скажу Антиоху, что это я пишу принцу Карлу Августу. Брат решит, что это мои личные капризы, и не станет задавать лишних вопросов. Моё имя выдержит этот перевод, а ваша тайна останется в абсолютной безопасности.Елизавета опешила. Надменность цесаревны наткнулась на этот спасительный довод. Она смерила Риту долгим, пронизывающим взглядом, полным яда и скрытого подозрения.— Свою репутацию подставляешь ради моих голштинских писем... В долгу меня хочешь оставить?Рита едва тонко улыбнулась, выдерживая её царственный взгляд.— Долг — понятие светское, ваше высочество. А мы ведь не чужие. К тому же, разве благополучие принца Гольштейнского не сделает счастливым весь наш двор?Лиза недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала. Хватка Риты ей явно импонировала. Цесаревна решительно рванулась к бюро, схватила чистый лист и обмакнула перо в чернильницу:— Идите сюда! Шереметева, садись рядом. Станем сочинять. Марфа, сиди тихо и ешь булку, не мешай. Пиши, Натали, как покрасивей будет «моё сердце замирает от ваших речей»...Девочки с весёлым, заговорщицким шумом облепили стол. Рита мысленно потирала руки, с довольством глядя на это девичье щебетание.***Рита не просто шла, она буквально летела по дворцовым переходам. Свёрнутый вчетверо черновик Елизаветы жёг ей пальцы. Это была чистая победа: переписке быть, и теперь голштинская партия послушно закрутится по её правилам.На крутом повороте анфилады Рита со всего маху влетела в высокую фигуру. Она едва не выронила заветную бумагу, но сильные руки мгновенно перехватили её за предплечья, удерживая на месте.Над ней стоял Рейнгольд Лёвенвольде. Действительный камергер был при полном параде, а на его породистом лице привычно играла высокомерная усмешка.— И куда же так стремительно изволит спешить наша мудрая наставница? —процедил Рейнгольд, не спеша разжимать пальцы. От него остро пахнуло лавандой. — Вы так неосторожны, Мария Дмитриевна. В этих коридорах можно легко прослыть заговорщицей.Внутри у Риты всё перевернулось, сердце заколотилось у самого горла, а в животе разлилась сладкая, пугающая дрожь. Стоять к нему вплотную после каретной стычки было настоящим испытанием. Но сегодня её благое настроение перевешивало всё. Она лишь дерзко улыбнулась ему прямо в лицо и быстрым движением высвободила руки из его хватки.— Не стоит так сильно печься о моих маршрутах, граф, — ответила Рита, спрятав письмо в складки зимней накидки. — Следите лучше за расписанием куртагов, ведь камергеру негоже пропускать раздачу царского фавора.Лёвенвольде сощурился, явно не ожидавший такого скорого отпора. Его привычный нажим наткнулся на её весёлое хладнокровие.— Вы слишком самонадеянны, княжна, — Рейнгольд сделал шаг вперёд. В его голосе проступило глухое раздражение. — А между тем, позавчера я прождал вас в дальней галерее более двух часов.Рита искренне удивилась.— Прождали меня? С какой стати, граф?— Я писал вам, — отрывисто проговорил камергер, наклоняясь к её лицу.Рита вспомнила тот узкий, тугой листок у свечи, который она, даже не разворачивая, бросила в печь. На её губах расцвела торжествующая улыбка.— Ах, та бумага? Я не читала. Знаете ли, граф, я имею прочную девичью привычку никогда не читать записок от незнакомцев. Мало ли, какую пошлость там изволят строчить гвардейские недоросли.Лёвенвольде буквально потерял дар речи. Его серо-голубые глаза гневно сощурились, а на щеках проступил румянец. Прибалтийский лис был взбешён тем, что его сравнили с малолетними гвардейскими крикунами. Пальцы Рейнгольда до хруста сжали набалдашник трости.Рита, упиваясь своей маленькой победой над его тщеславием, весело махнула ему ладошкой.— Доброго дня, граф. Нам обоим пора за дело.Не дожидаясь,