Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Антиох задумчиво постучал пальцами по латинскому тому, и его глаза блеснули.
— А что, если устроить в нашем особняке совершенно новый салонный день? Станем собирать молодую дворянскую элиту на открытые литературные чтения. Будем вслух разбирать французские повести, трагедии Расина...
— Литература, это славно, брат, но мальчишек этим не завлечь, — Рита постучала указательным пальцем по подбородку, а потом вдруг встрепенулась. — Нужно подать это тоньше. Через то, что их заинтересует. Например, через знания, чего на самом деле хотят женщины. Устроим для наших мальчиков закрытый клуб, где станем учить их законам светского ухаживания. Как правильно вести деликатную переписку с дамами, как подбирать платья и цвета под сезон, какие слова говорить на куртагах, а от каких действий лучше воздержаться, чтобы не прослыть провинциальными недорослями. Пока Долгоруковы зовут Петра Алексеевича на охоту, мы здесь, на Миллионной, предложим его друзьям то, чего они в своих усадьбах не увидят. Поверь, знатные недоросли первыми прибегут на такие уроки. А за ними потянется и сам цесаревич.
Антиох согласно кивнул и они принялись увлечённо обсуждать нюансы нового дня, прикидывая, какие повести взять для начала, как вдруг дверь кабинета отворилась с пинка. В комнату бесцеремонно вошли Матвей и Константин.
— Всё бумагу мараете? — Матвей с наглой ухмылкой оглядел стол и бросил перед Ритой помятый пакет с сенатской печатью. — Изволь явиться в суд в четверг. Сенаторы требуют твоего личного прошения по поводу подмосковного Черни. Светлейший князь Меншиков пока отсрочил наши недоимки только потому, что ты во дворец переехала, но земли без бумаги не удержим. Ну же, покажи своё умничанье, составь прошение!
Рита почти мгновенно закипела от ярости, но постаралась взять себя в руки, сделав глубокий вдох. Она спокойно забрала пакет и тут же протянула братьям листы, которые составила накануне. Но стоило Матвею пробежать глазами строчки, как по кабинету разнёсся его злой, издевательский хохот.
— Это что за варварская абракадабра?! — брат со смехом затряс исписанными страницами перед её носом. — Ты только погляди, Коська, что эта дура тут налепила! «Взаимовыгодное сотрудничество»?! «Блокировка активов»?! «Легитимность притязаний»?! Да ты ещё и «яти» везде невпопад наставила, а вместо гражданского шрифта у тебя церковные титлы вышли! В Сенате решат, что ты умом тронулась после своей лихорадки!
Рита растерялась. Видимо она слишком увлеклась современными формулировками, которые наткнулись на барочные обороты. Ей стоило колоссальных усилий не швырнуть в физиономию Матвея тяжёлую чернильницу. Она сидела, крепко сжав кулаки под столом.
Константин ехидно прыснул из-за плеча брата, кривя губы.
— Перед нами безграмотная молдавская дура, которая разучилась писать простейшие прошения! Убирайся во дворец, Мария, толку от тебя в судах никакого. Зови стряпчего, пусть этот пьяница переписывает её бредни на нормальное сенатское сутяжничество.
Глава 28. Горькое лекарство
Ночь за окнами фрейлинского крыла тянулась бесконечно. Рита не спала. Она сидела в кресле у остывающей изразцовой печи, кутаясь в шерстяную накидку, и прислушивалась к каждому звуку из тёмного коридора. Да, днём она успела дать жёсткое напутствие Сербану и точечно ударила по тщеславию Ивана Долгорукова, заставив его кичиться знанием французского, но глухая тревога всё равно сжимала горло. Пётр Алексеевич уехал на эту гвардейскую попойку в Немецкую слободу, и Рита места себе не находила от волнения.
Около трёх часов ночи в прихожей раздался тяжёлый, испуганный топот гвардейских ботфортов. Дверь распахнулась.
Иван Долгоруков занёс в покои бледного, покрытого каплями холодного пота цесаревича. Фаворит сам еле держался на ногах, от него разило сивухой, табаком и конюшней, но на его помятом лице застыла какая-то лихорадочная паника. Великий князь в его руках выглядел безжизненной тряпичной куклой. Не успел Иван опустить цесаревича на шёлковый кушет, как измученный желудок Петра выдал клокочущий спазм. Мальчика вырвало прямо при Рите, безнадёжно испачкав ковёр и подол её домашнего платья.
— Вы! — в ярости выкрикнула Рита, вскакивая с места. Глаза её горели от гнева, она едва сдерживалась, чтобы не отвесить обоим гвардейцам по увесистому удару. — Вы что с ним сделали, ироды?!
— Мария Дмитриевна, клянусь Богом, не пил он! — прерывистым шёпотом запричал Иван, и в его глазах, устремлённых на неё, плескался почти детский страх перед её непринятием. Парень панически боялся навсегда потерять дорогу к её крыльцу. — Я сам у него кубок отбирал! Я псарей в шею гнал, коли они к цесаревичу со штофом совались! Я слово своё держал, Мария Дмитриевна!
Сербан, стоявший у косяка и вяло обмахивавший треуголкой грязный обшлаг кафтана, вдруг лениво подался вперёд. Братец картинно зевнул, но его раскосые глаза на секунду сузились, и он сделал Рите едва заметный, хитрый знак — короткий кивок и прищур левого глаза.
— Полно тебе орать, сестрица, — буркнул Сербан, пряча ухмылку. — Великого князя затошнило сразу после первой же чарки рейнского винца. Он и пригубить-то толком не успел, как его наизнанку вывернуло. Хвороба, видать, болотная напала.
Рита немного успокоилась. Её «рвотный барьер» сработал идеально! Чемерица, которую она тайно подсыпала в личный походный мешок цесаревича через Сербана, сделала своё дело. У мальчика выработался рвотный рефлекс на алкоголь.
Но на Ивана Долгорукова она всё-таки спустила всех собак, дабы закрепить урок.
— Прочь отсюда, князь Иван! — ледяным тоном оборвала она его, указывая ладонью на дверь. — Видеть вас не желаю в таком непотребном, пьяном виде! Вон! И пока полностью не протрезвеете и не выучите три страницы французских глаголов, ко мне не подходите!
***
Утренний питерский туман за окнами галереи казался серым и грязным, как талый лёд. Рита шла к себе на негнущихся ногах, чувствуя каждую косточку после бессонной ночи у постели цесаревича. Подол платья, наскоро замытый горничной, неприятно холодил лодыжки. На душе было муторно, но стоило ей повернуть к фрейлинскому крылу, как тело мгновенно опережая мысли, среагировало на знакомый, острый аромат лаванды и дорогого табака.
Рейнгольд Лёвенвольде стоял у окна, небрежно облокотившись на мраморный подоконник.
—Вы снова изображаете сестру милосердия, Мария Дмитриевна?— хлёстко, со знакомой ядовитой ухмылкой процедил он на французском, преграждая ей путь. Его взгляд медленно скользнул по её помятому платью, задерживаясь на бледной шее. —Ночной угар в Немецкой слободе нынче выдался на редкость забавным. Говорят, Ванечка Долгоруков до утра молился под вашими дверями, пока вы отпаивали нашего маленького наследника?
Рита решила его игнорировать. Она вздёрнула нос, пытаясь пройти хоть внутри неё всё и дрожало. В животе разлилась та самая горячая волна вожделения, которая всегда накрывала её рядом с этим невозможным человеком. После бури в карете стоять к нему лицом к лицу, когда коридор был абсолютно пуст,