Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Но она сделала шаг в сторону, шурша юбками. Рейнгольд не двинулся, но его высокая, жёсткая фигура снова заблокировала проход. Ухмылка сбежала с его лица, уступив место глухому раздражению.

— Хочу вас предупредить, княжна, — тихо произнёс камергер, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло ей висок. Дистанция между ними сузилась до жалкого сантиметра. — Поостереглись бы вы со своим салоном в эту субботу. На Миллионной улице нынче слишком ветрено.

Рита замерла, нахмурившись и чувствуя, как сердце бьётся испуганной птицей. Она упёрлась ладонями в его жёсткую грудь, чтобы удержать равновесие и не упасть в его руки.

— Вы угрожаете мне, граф? — выдохнула она в его полуоткрытые губы, злясь на собственную слабость и на то, как её тело предательски плавилось от его запаха. — Что же будет? Меншиков пришлёт своих гвардейцев? Или вы сами решите нагрянуть на наши литературные чтения, чтобы проверить, хорошо ли мальчики учат французский?

Рейнгольд потемнел от её наглости, в его взгляде вспыхнула дикая, неутолённая страсть. Её отчаянный отпор и горячий характер заводили прибалтийского лиса сильнее любого культа ухаживаний.

— Будет то, Мария, чего ваш девичий разум даже принимать не в силах, — хрипло выдохнул он, едва сдерживаясь, чтобы не смять её губы в поцелуе прямо здесь, под шпионскими окнами двора. — Не играйте с огнём. Суббота станет для вашего круга последней.

Рита на секунду растерялась, увидев реальную опасность в его словах, но страсть и злость уже перевешивали страх. Она резко высвободилась, обошла его и, не оборачиваясь почти убежала к себе, чувствуя, как горит кожа на запястьях, которых он даже не коснулся.

Но это утро, похоже, вообще не собиралось заканчиваться. Рита дошла до своих дверей, мечтая лишь о том, как сбросит тяжёлое платье и закроет глаза, но прямо на паркете её ждало новое препятствие.

У самой двери, прислонившись спиной к косяку, сидел Иван Долгоруков. Вытянутые длинные ноги в гвардейских ботфортах полностью перегораживали узкий проход, треуголка съехала набок, а сам фаворит мирно дремал сложив руки на груди. Судя по всему, он так и не ушёл из фрейлинского крыла после ночного изгнания.

Рита раздражённо вздохнула. Она попыталась аккуратно перешагнуть через его ноги, стараясь не зашуршать подолом, но куда там. Иван встрепенулся мгновенно, словно преданный пёс на конюшне, распахнул затуманенные глаза и тут же вскочил, едва не задев головой настенный канделябр.

— Мария Дмитриевна! — хрипло выдохнул он, путаясь в широких полах своего кафтана и преграждая ей путь в комнату. От него всё ещё явственно несло вчерашним кутежом, табаком и перегаром, хотя гвардеец изо всех сил старался принять чинный, кавалерский вид. — Не гоните. Выслушайте. Я ведь всю ночь здесь... ради вас.

— Князь Иван, это уже переходит все границы, — Рита устало прислонилась плечом к стене, чувствуя, как от бессилия и злости она начинает закипать. Скрываться под маской благоволения после угроз Лёвенвольде не оставалось никаких сил. — Запах от вас до сих пор ужасен. Ваше поведение совсем не похоже на поступки взрослого мужчины, коими вы так хвастались на крыльце. Сидеть на полу у дверей фрейлины, это недостойное фаворита ребячество.

Иван растерянно моргнул, его лицо пошло багровыми пятнами. А потом в его глазах, подёрнутых хмельной дымкой, вспыхнул безумный блеск надежды. Он подался вперёд, глуповатая и восторженная улыбка озарила его лицо.

— А вы... вы меня будете парить в бане? Как тогда, а?

Рита даже опешила от такой наглости, на секунду зависнув.

— Что?!

— Я готов! Хоть сейчас! — горячо затараторил Иван, преданно заглядывая ей в глаза. Долгоруков, ломающий здоровье цесаревича ради власти, сейчас выглядел как влюблённый до безумия мальчишка. Он истолковал её слова о «болезни» и «ртути» как скрытую, интимную заботу. — Поеду сам, прикажу мыльню натопить на нашей мызе, деготь ваш приму, серу, всё что велите! Только сами... сами приезжайте...

— Никуда я не поеду, — обрубила его Рита, приходя в себя и выставляя перед собой руку как щит. Её физически передёрнуло от одной мысли о такой «банной терапии» с этим мажором. — И уж точно не собираюсь никого парить. Я не спала всю ночь, князь, и единственное, чего я хочу — это спать. Уйдите с дороги.

Иван мгновенно сник, его хмельной задор поумерился, а гвардейская спесь растаяла под её суровым взглядом. Но уходить насовсем он не собирался. Он робко перехватил край её тёплой накидки и тихо, с заискивающей покорностью побитого пса произнёс.

— Тогда позвольте мне беречь ваш покой, Мария Дмитриевна. Я здесь, у дверей на стуле сяду. С обнажённой шпагой. Ни одна живая душа, ни один лакей или соглядатай Меншикова в это крыло не сунется, пока вы почивать изволите. Позвольте...

«Когда же это закончится?»

Рита поняла, что спорить с пьяным влюблённым гвардейцем на глазах у просыпающегося дворца чистое самоубийство. Ещё минута, и их застукают утренние фрейлины.

— Хорошо, — Рита резко выдернула ткань из его пальцев, открывая дверь в свои покои. — Сядьте на стул в конце галереи, князь. И не дай Бог ваша шпага издаст хоть один лишний звук. Прощайте.

Она скользнула внутрь комнаты и с грохотом захлопнула тяжёлую дубовую дверь прямо перед его носом. Иван Долгоруков остался в коридоре абсолютно счастливым. Он с гордым, воинственным видом уселся на жёсткий банкет у окна, положив руку на эфес и приготовившись нести свою первую, самую важную стражу ради черноволосой ведьмы. А Рита, сорвав с себя тяжёлое платье, рухнула на постель, засыпая под надёжной, хоть и нелепой охраной своего тайного врага.

Рита поднялась только к обеду, чувствуя себя так, словно по ней проехался товарный поезд. Голова гудела, а тело после бессонной ночи казалось чужим и неповоротливым. Рита понимала, что сегодня её ждёт суровый нагоняй от Остермана, ведь внезапная «болезнь» цесаревича, которую она сама же и устроила с помощью чемерицы, вовсе не давала ей права прогуливать уроки барона. Вице-канцлер педантично отмечал каждое её опоздание, и оправдываться перед его сухим, пронизывающим взглядом будет трудно.

Она едва успела облачиться в тёмно-синее строгое платье с глухим воротом, как тишину покоев беспардонно, с треском нарушили.

Дверь распахнулась от удара ноги, и в комнату, напрочь забыв о дворцовом этикете, ворвался цесаревич. На мальчике не было парадного кафтана, лишь помятая шёлковая рубаха. Лицо его пылало нездоровым румянцем, а капризные губы судорожно подёргивались от ярости.

— Вы снова нарушили мой покой! — с порога, сорвавшись