Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Сербан дико, страшно усмехнулся прямо в его побелевшее лицо. Что точно произошло с Марией он не знал, но по тому, как безжалостно её сломали за одну ночь, Сербан сам обо всём додумал.

— А то ты не знал, граф! То-то ты её предупреждал в галерее поостеречься в эту субботу! Не знал ты, как поступает Александр Данилыч, когда ты сдавал Марию его ищейкам?! Спина у неё от плеч до поясницы в кровавое месиво порвана, она сутки в беспамятстве металась!

Лёвенвольде стоял неподвижно, словно его самого обухом по голове ударили. Его дыхание стало рваным, прерывистым, аристократическая маска разлетелась в щепки. Не выдержав тяжести собственного обрушившегося капкана, граф медленно опустил голову и спрятал лицо в ладони. Его плечи судорожно дрогнули под расшитым кафтаном. Весь его расчёт, который должен был запереть Марию в тактильный плен, обернулся для неё разорванным телом.

— Мне надо к ней... — глухо выдохнул Рейнгольд сквозь ладони, делая слепой шаг в сторону коридора.

— Вот уж нет! — Сербан жёстко выставил локоть, преграждая ему путь и упираясь рукой в его грудь. — К её дверям ты больше на фут не подойдёшь.

— Я должен её увидеть! Мне надо... — Лёвенвольде отчаянно попытался оттолкнуть его руку, его глаза горели сумасшедшим, первобытным мужским страхом и удушающей виной.

— Убирайтесь вон! — хлёстко отрезал Сербан, указывая гвардейской перчаткой на парадный выход. — Вон из этого дома, граф, пока я греха на душу не взял и шпагу об вас не испачкал! Пошёл прочь!

Карета тронулась, но глухой, захлёбывающийся стук колёс по заледенелому настилу мостовой лишь сильнее разгонял закипающую в голове бурю. Рейнгольд сидел в полумраке экипажа, зажав ладонями виски, но стены из дорогого сукна не спасали. Пространство душило. Ему казалось, что в лёгких совсем не осталось воздуха, а перед глазами упрямо застыло побелевшее, перекошенное от злости лицо Сергея и его страшные, хлёсткие слова.

Высекли. Как нерадивого коня.

Вся его безупречная, ювелирно выстроенная шахматная партия, каждый ход которой он так бережно просчитывал в дворцовых кулуарах, в одно мгновение рассыпалась в грязную, кровавую труху. Он ведь всего лишь хотел прижать её. Осадить эту гордую, невыносимую византийскую княжну, лишить её опор, запереть в безвыходный тупик, чтобы она сама, сломленная и беззащитная, пришла просить его о спасении. Он хотел стать её единственным избавителем, забрать этот непомерный долг, подчинить себе её ледяной, дразнящий разум.

Но вместо его тонкого, галантного капкана сработал топорный, жуткий механизм Данилыча. Светлейший не стал плести кружева, он просто раздавил её своим гвардейским сапогом.

Мысли путались, сменяясь глухими вспышками ярости и удушающего, первобытного страха. Рейнгольд с ужасом понимал, что эта черноволосая ведьма, поселившаяся на Миллионной, проросла в его душе слишком глубоко. Столько месяцев ледяной дистанции, столько ядовитых шпилек, раскалённых взглядов и мимолётных, сумасшедших искр в тёмных нишах — и всё это ради того, чтобы её тонкую, белую кожу рвала меншиковская плеть? Из-за его, Рейна, осторожных намёков и соглядатаев? Собственный эгоизм и жажда власти теперь жгли сердце невыносимым, ядовитым позором. Он, изысканный версальский кавалер, обернулся обычным палачом для женщины, которую безумно, до дрожи в суставах вожделел.

— Стой! — сорванным, диким голосом крикнул Рейнгольд, резко рванув на себя шёлковую занавеску и колотя тростью в стенку облучка. — Немедля стой!

Кучер испуганно осадил коней. Не дожидаясь, пока лакей спрыгнет на землю и откинет подножку, камергер сам с грохотом распахнул тяжёлую деревянную дверцу и буквально вывалился наружу, едва не подвернув ногу в ботфорте на наледи.

Ему нужно было остыть. Сбежать от этого удушливого кожаного плена кареты.

Рейнгольд быстрыми, неровными шагами вышел на пустынную набережную Невы. Февральский леденящий ветер мгновенно швырнул в его бледное лицо пригоршню жёсткой снежной крупы, сорвал пудру с тёмных растрёпанных кудрей и безжалостно крутанул полы его роскошного, расшитого серебром кафтана. Мороз обжигал кожу, но Лёвенвольде этого даже не замечал. Он упёрся ладонями в обледенелый парапет, глядя на скованную мертвенно-серым льдом реку.

Глухая, непреодолимая вина затапливала разум. Перед взором то и дело вспыхивала та сцена в карете, когда она, задыхаясь, с пылающими щеками, упрямо отталкивала его ладонями, а он упивался своей силой. Как она, должно быть, ненавидит его сейчас. Если бы она только знала, что он не хотел этой крови... Что его собственная махинация обернулась против него самого.

Но хуже всего была беспомощность. Действительный камергер двора, правая рука угасающей государыни, фаворит и гроссмейстер интриги — сейчас он стоял один на пронизывающем невском ветру и понимал, что не может повернуть время вспять. Он не может стереть эти шрамы с её спины. Всё, что ему оставалось, это глухая, злая решимость. Если Данилыч или Остерман посмеют сделать ещё хоть один шаг к её крыльцу, если её семье действительно пригрозят плахой... Рейнгольд Лёвенвольде сожжёт этот двор дотла, но больше не позволит ни одной живой душе коснуться Марии Кантемир. Капкан захлопнулся, но теперь в нём намертво застрял он сам.