Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

— Мария Дмитриевна... Простите! Бога ради, простите дурака! — глухо запричитал Долгоруков, и его широкие плечи мелко задрожали. Парень буквально изводил себя чувством вины за то, что отпустил её в тот роковой вечер одну, не догадавшись защитить. — Коли злы на меня, извольте наказать! Вы... вы можете меня вениками в бане отходить. Как тогда! Прямо сейчас готов ехать, только прикажите!

Иван резко поднял голову, заглядывая ей в глаза, и в его раскрасневшемся лице, подёрнутом слезами, вспыхнул странный, лихорадочный блеск фанатичной надежды.

«Он что, мазохист?» — пронеслась в голове Риты ошеломлённая мысль. Она на секунду просто растерялась, отказываясь сопоставлять барочного фаворита империи с этим безумным, восторженным желанием получить от неё порку. Это было и дико, и нелепо. На смену замешательству пришла горячая злость на его детские, нелепые порывы.

— Встаньте, князь, и подберите свою треуголку, — утомлённым, строгим тоном произнесла Рита, удерживая дистанцию. — Что за трактирное зрелище. Сидеть у моих ног и молить о вениках, это совсем не то поведение взрослого мужчины, о котором мы спорили в субботу. Извольте прийти в себя.

Иван судорожно сглотнул, поднимаясь с колен и виновато комкая перчатку в пальцах. Вся его наглость растаяла под её суровым взглядом, но преданный, заискивающий взор остался прикован к её лицу.

— Я ведь от чистого сердца, Мария Дмитриевна... — робко пробормотал он. — Вы скажите только, чем искупить? Чего изволите?

Рита задумчиво посмотрела на него. Гнев понемногу уступал место трезвому расчёту — этот влюблённый парень действительно был готов на всё, чтобы вернуть её расположение.

***

К вечеру Рита твёрдо решила возвращаться во дворец. Сидеть взаперти на Миллионной, пока в Зимнем без её присмотра рушились с таким трудом выстроенные связи, она не могла. Услышав о её сборах, в комнату ворвался Сербан и принялся громко ругаться, не стесняясь в выражениях. Рита честно пыталась его увещевать, доказывая, что чувствует себя гораздо лучше, но брат оставался непреклонен в своём гневнивом упрямстве. Он так сыпал ядовитыми насмешками и ехидными упрёками в адрес её «византийского упрямства», что Рита лишь обречённо качала головой.

В конце концов Сербан резко оборвал спор, собственноручно завернул её в тяжёлые шубы, чуть не задушив в меховом воротнике, и буквально вытолкал к выходу. Везти её во дворец кому-то другому он всё равно бы не доверил.

В карете брат обиженно молчал. Насупившись, он демонстративно отвернулся к тёмному окну всем своим видом выказывая глухое недовольство и игнорируя любые попытки заговорить. За окнами кареты мелькали редкие уличные факелы, а морозный воздух проникал сквозь щели, заставляя Маргариту сильнее кутаться в соболий мех. Ей было невыносимо видеть его таким насупленным после того, как они с Антиохом полночи спасали её израненную спину.

— Ну не дуйся ты, Сербан, — с теплотой в голосе произнесла Рита, коснувшись ладонью в перчатке его жёсткого рукава. Брат даже не шелохнулся, упрямо разглядывая питерские сугробы. — Сама знаю, что рано. Но мне действительно необходимо быть сейчас при дворе. Без меня Пётр снова увязнет в кутежах, а Наталье тяжело одной со всем этим справляться. Я должна им помогать.

Сербан лишь глухо, пренебрежительно фыркнул, но Рита почувствовала, как спало напряжение в его плечах.

Когда экипаж наконец замер у парадного крыльца фрейлинского корпуса, брат вышел первым. Он резко распахнул дверцу и, не дожидаясь, пока Рита ступит на обледенелую подножку, уверенным гвардейским движением подхватил её на руки. Рита ощутила, как сильно забилось его сердце под сукном кафтана. По его резко заигравшим желвакам было видно, что Сербан всё ещё чертовски хочет спорить, ругаться и требовать, чтобы она немедля вернулась домой.

Но Рита даже не подумала сопротивляться или просить, чтобы её опустили на землю. Она лишь крепче обняла его за шею, утыкаясь носом в холодный мех его воротника и безмолвно благодаря за эту суровую, неуклюжую братскую заботу. Сербан молча, размашисто шагая мимо опешивших лакеев и дежурных гвардейцев, бережно донёс её на руках через все бесконечные галереи прямо до дверей её собственных покоев.

В комнатах царило странное, гнетущее запустение. Стеши и Дуняши почему-то не было на месте — лавки пустовали, а на бюро лежали сиротливые нитки с иголками. Рита устало опустилась на край кушетки, не снимая тяжёлой, пахнущей морозом шубы. Внутри накатило странное, щемящее чувство, будто её не было во дворце не какие-то пару дней, а долгие, бесконечные месяцы. Весь этот барочный мир за время её болезни словно покрылся тонкой дворцовой пылью.

Но не успела она подняться, чтобы наконец раздеться и смыть с себя дорожную сырость, как в прихожую тихонько поскрёбся лакей. На серебряном подносе белел узкийбелый конверт. Рейнгольд. Его личный слуга доставил бумагу через минуту после её приезда.

Рита забрала записку и долго, неподвижно смотрела на её плотные края. Пальцы едва заметно дрожали. Она застыла посреди погружённой в сумерки комнаты не зная, как поступить — сжечь листок сразу, как она делала до этого, или всё-таки сломать восковую печать и прочесть, что там написано.

В голове лихорадочно крутился безумный рой мыслей. В памяти всплывало его утреннее предупреждение в галерее, его слова о субботнем капкане и та страшная, злая страсть, на грани которой они балансировали в карете. Дикое, неуправляемое влечение её собственного тела к этому человеку пугало её. Но что стояло за этим со стороны самого камергера? Настоящее ли это, искреннее мужское влечение к ней, Марии, или прибалтийский лис просто затеял очередную изощрённую интригу? Что, если он решил банально поиграть с её гордостью, привязать её к себе через эту порочную тягу, чтобы окончательно лишить воли и сделать послушным орудием в своих руках? После подвала Меншикова верить кому-либо в этом людоедском веке было чистым безумием.

Рита судорожно вздохнула, чувствуя, как боль в спине отрезвляет её раскалённые мысли. Она решительно шагнула к изразцовому камину, где ещё теплились багровые, угасающие угли, и разжала пальцы. Записка Лёвенвольде упала прямо в золу, неохотно занялась тусклым пламенем, свернулась и через секунду рассыпалась чёрным пеплом. Маргарита не станет играть по его правилам.

Она развернулась, чувствуя дикую усталость, и пошла в спальню. Завтра утром ей предстоит вернуться в строй, выдержать ледяной взгляд Остермана и снова взять в свои руки управление разорванным дворцовым контуром.

Утром Маргарита одевалась долго и мучительно. На этот раз она наотрез отказалась затягивать шнуровку и наплевала на тугой корсет — здоровье и истерзанная спина были куда важнее глупых сословных приличий. Облачившись в самое удобное, свободное и тёплое платье из плотного тёмного сукна, под