Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Глава 32. Авантажный куртаг
Рита до последнего надеялась пропустить этот куртаг. Мысль о том, чтобы натягивать парадное шёлковое платье, шнуровать, пусть и не туго, лиф и несколько часов стоять под прицелом сотен дворцовых глаз, вызывала у неё глухую злость. Спина под свежими повязками всё ещё неприятно горела при каждом неловком движении. Но в полдень во фрейлинское крыло явился гонец: государыня Екатерина Алексеевна лично изволила пожелать видеть Марию Кантемир на вечернем приёме. Проигнорировать прямой царский указ означало разом перечеркнуть всё, ради чего она едва не погибла в подвале.
В залу Маргарита вошла под руку с Сербаном, твёрдо решив ни на шаг не отходить от брата. Тёмно-зелёный тяжёлый шёлк её платья с глухим воротом надёжно скрывал следы меншиковской плети, а пышные фижмы заставляли держать безупречную осанку. Сербан и сам не желал её отпускать. Брат шёл размашисто, высокомерно зыркая по сторонам и то и дело ехидно комментируя наряды проплывающих мимо фрейлин, но Рита чувствовала, как напряжено его плечо под сукном гвардейского кафтана.
Они едва успели миновать первые ряды гостей, как перед ними словно из-под земли вырос Рейнгольд Лёвенвольде. Действительный камергер был безупречен в своём белоснежном версальском камзоле, но его серо-голубые глаза казались тёмными, почти шальными. Граф изящно взмахнул кружевным манжетом, делая шаг к Рите и явно намереваясь пригласить её на первый менуэт. Внутри у неё мгновенно всё перевернулось, сердце сделало глухой, панический кувырок, а в животе разлилась та самая сладкая, предательская дрожь, которую она так ненавидела. Лавандовый аромат его парфюма окутал её, лишая воздуха, и Рита рефлекторно вцепилась пальцами в локоть брата.
Сербан среагировал мгновенно. Он резко, но с нарочитым, шутовским поклоном заступил дорогу камергеру, выставив вперёд руку в широкой перчатке.
— Извольте простить, граф, но у моей сестрицы нынче все танцы расписаны исключительно для семейного круга. Болотная простуда, знаете ли, ещё не до конца выветрилась из её молдавской головы, так что не обессудьте. Нам её здоровье дороже вашего авантажа.
Лёвенвольде от такой наглой, ехидной шпильки заметно побледнел, его пальцы до хруста сжали набалдашник трости. Он бросил на Риту долгий, пронизывающий взгляд, полный невыносимой мужской муки и немого вопроса, но Рита упрямо отвела взор прикрывшись ледяной маской полного равнодушия.
Не успел Рейнгольд ответить, как со стороны танцевальной залы к ним быстро подошёл Саша Меншиков. Тринадцатилетний мальчишка был в парадном парчовом кафтане, но его лицо казалось мертвенно-бледным, а под глазами залегли серые тени. Саша робко поклонился Рите и негромко произнёс:
— Мария Дмитриевна... Извольте оказать честь. Пойдёмте на танец.
Рита благодарно улыбнулась мальчику, чувствуя, как внутри разливается волна искреннего тепла к этому взъерошенному подростку, спасшему её в подвале.
— С удовольствием, Александр, — мягко ответила она, высвобождая руку из-под локтя Сербана. Брат лишь понимающе прищурился, провожая их взглядом. Лёвенвольде остался хватать ртом воздух.
Они плавно поплыли в чинном, медленном менуэте. Саша молчал, его ладонь, на которой лежали её пальцы, была влажной и дрожала, а щёки то и дело заливал густой, пунцовый румянец. Он упрямо смотрел себе под ноги, не решаясь вскинуть глаза. Наконец, когда фигура танца позволила им сблизиться, мальчик судорожно сглотнул и прерывисто шепнул:
— Простите... Простите за отца, Мария Дмитриевна. Я... я пойму, если вы более не пожелаете видеть меня на Миллионной. Если вы запретите мне появляться в вашем салоне.
Рита почувствовала, как к горлу подступил щемящий комок жалости к этому одинокому, затравленному сыну диктатора.
— Глупости, Александр, — тихо, но с искренней теплотой произнесла она, заставляя его поднять голову. — Извольте приходить в эту самую субботу. Мальчишки ждут вас, у нас впереди новые шведские пошлины и латынь. А о том случае в подвале... не надо более говорить. Будем считать, что ничего не произошло.
— Я ненавижу своего отца! — вдруг с дикой, недетской яростью выдохнул Саша, и его глаза покраснели от подступивших слёз. — Ненавижу его гвардейцев и его приказы!
— Не нужно, — строго, но ласково оборвала его Рита, крепче сжав его пальцы на повороте танца. — Он ваш отец и правитель этой империи. Держите сердце в узде, Александр. Настоящий кавалер умеет молчать и побеждать без лишнего гнева.
Мальчик с глубоким облегчением кивнул, ловя каждое её слово.
Едва танец завершился, к Рите поспешно подошла старшая статс-дама и безмолвно указала в сторону царского возвышения. Екатерина Алексеевна сидела в глубоком бархатном кресле. Угасающая государыня выглядела измождённой, её лицо под толстым слоем белил казалось восковым, но в глазах ещё теплился живой, цепкий ум.
Маргарита плавно склонилась в глубоком, безупречном реверансе, игнорируя боль в спине.
— Подойди ближе, Мария, — неожиданно приветливо поманила её рукой императрица. Рита шагнула к самому подножию трона. Екатерина Алексеевна внимательно вгляделась в её бледное лицо. — Барон Остерман сказывал, ты лихорадку жестокую подхватила на невском ветру? Береги себя, княжна. Нам твоё умничанье при цесаревиче весьма надобно. Каковы успехи Петра Алексеевича в латыни? Не ленится ли малый?
Рита заставила свой голос звучать ровно и почтительно.
— Великий князь делает поразительные успехи, государыня. Он мыслит смело, азартно учит латинские периоды и собственноручно прописывает указы. Его высочество обладает живым, истинно монаршим умом, и классы барона Остермана даются ему с каждым днём всё легче.
Екатерина Алексеевна довольно улыбнулась, её отёкшие пальцы перебрали янтарные чётки.
— Сие славно слышать. Пётр к тебе прислушивается, я вижу. Изволь явиться ко мне в покои в воскресенье, Мария. Устроим тихое дамское чаепитие с Натальей, расскажешь мне подробнее, какие повести вы с мальчиком читаете.
— Буду счастлива явиться по вашему первому зову, ваше величество, — Рита снова склонилась в реверансе, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от волнения.
Она выдержала этот страшный раунд. Облокотившись на руку подошедшего Сербана, Рита медленно отступала в тень галереи, спиной чувствуя, как из угла залы её непрерывно провожает раскалённый взгляд Рейнгольда Лёвенвольде.
Мария осторожно высвободила свои пальцы из ладони брата и сделала глубокий вдох, силясь унять внезапно накатившую дурноту. Силы удерживать ледяное спокойствие перед лицом императрицы таяли с каждой секундой.
Они плавно отступили в глубь галереи, скрываясь за массивным основанием дальней мраморной колонны, подальше от ярких бальных свечей. Мария устало облокотилась на холодный камень и едва слышно с досадой шепнула брату:
— Всё, Сербан... Больше терпеть эту кутерьму я не