Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

— Мария?! Ты же ушла к себе!

Свет факела выхватил из темноты Сербана. Брат стоял, крепко зажав у стены молоденькую белокурую фрейлину из свиты великой княжны. Вид у девицы был весьма растрёпанный: губы припухли от долгих поцелуев, а роскошное парчовое платье было бесстыдно спущено с плеч, обнажая белизну тонкой кружевной камизы. Сербан, ничуть не смутившись, лишь раз досадливо зыркнул на сестру, затем с безупречным гвардейским лоском поцеловал фрейлине ручку, помог ей поправить корсаж и резко перехватив Риту за локоть настойчиво потащил её в сторону её покоев.

Брат на ходу что-то сердито спрашивал, ругался сквозь зубы и допытывался, почему у неё растрёпаны волосы и бледный вид, но Рита его почти не слышала. Она переставляла ватные ноги, а её мысли лихорадочно крутились вокруг этого нелепого бального угара. Ей было дико и странно сравнивать эти вельможные приёмы, чинные менуэты и тайные поцелуи в тёмных нишах с ночными клубами её собственного, далёкого времени. Суть-то оставалась прежней. Мужчины Галантного века под напудренными париками скрывали всё те же животные инстинкты. И этот проклятый прибалтийский лис Лёвенвольде… Неужто он посчитал её такой же доступной девочкой на одну ночь, как те безвестные фрейлины, которых Сербан зажимал по углам? Эта мысль жгла сердце невыносимым, ядовитым позором.

Едва за ними захлопнулась тяжёлая дверь её покоев, Рита резко развернулась и мёртвой хваткой вцепилась пальцами в расшитые обшлага гвардейского кафтана Сербана. Её всю трясло, внутри клокотала горячая волна гнева и той самой удушающей обиды, которую Лёвенвольде оставил на её губах.

— Ты каждый раз зажимаешь новую фрейлину по углам, Сербан? — спросила она прямо, заглядывая брату в глаза. — Каждый четверг, на каждом куртаге?

Сербан удивлённо приподнял брови, окинул её растрёпанный вид внимательным, цепким взором и дёрнул плечом, пытаясь высвободить рукав.

— К чему этот вопрос, Мария? — нахально и ехидно усмехнулся он. — Тебе-то какое дело до моих бальных забав? Уж не ревновать ли вздумала к девкам Натальи?

— Ответь мне! — Рита дёрнула его за рукав сильнее. Её глаза лихорадочно сверкали в полумраке прихожей. — Ты каждую из них тащишь в постель после этих поцелуев за портьерами? Каждую считаешь доступной вещью на одну ночь?!

Брат ничуть не смутился. Его лицо осталось невозмутимым, а на губах расцвела привычная, сытая ухмылка гвардейского мажора, знающего себе цену.

— Ну, положим, не каждую, — цинично хмыкнул он, забирая у неё свои обшлага и небрежно бросая треуголку на банкетку. — Да только они и сами рады в мои пуховики запрыгнуть, Маша. Дворцовые девки — народ шустрый, им ласки да кавалерский задор подавай, пока Меншиков новые указы не сочинил. Поцеловал, потискал у стены — и в спальню. Вкусно, весело, и никому никакой обиды.

— Значит, и я должна? — Маргарита шагнула к нему вплотную, тяжело дыша. В её голосе сквозило столько горького яда, что Сербан мгновенно растерял весь свой весёлый задор.

Он резко нахмурился, его наглая ухмылка исчезла, а глаза потемнели от внезапного чисто мужского недовольства. Он смерил её строгим, предостерегающим взглядом:

— Ты с ума сошла, Мария? Что за кабацкие речи? Изволь вспомнить: ты урождённая княжна Кантемир. Не какая-то безвестная девка из Немецкой слободы. Твоя честь — это честь нашего дома и Сената. К тебе ни один фат без венчального венца и благословения прикоснуться не смеет.

— А если я сама хочу?! — в ярости выкрикнула Рита ему прямо в лицо, и у неё перехватило дыхание. Её разум XXI века, привыкший к абсолютной свободе тела и мыслей, сейчас бунтовал против этих удушающих сословных клеток. — Если моё тело хочет этой банальной близости? Если я сама готова плюнуть на свою честь и поехать к кавалеру в покои прямо нынче ночью?! Почему тебе можно шнырять по чужим постелям, а мне отказывают в обычном праве?!

Сербан от такой безумной наглости даже опешил. Он схватил её за плечи, жёстко встряхнув, и прижал спиной к косяку двери, заставляя замолчать. Но сделал это бережно, помня про раны.

— Да потому что ты баба, дура ты византийская! — яростно, прошипел Сербан. — Кавалеру постель — доблесть, а княжне — позор на всю империю и прямая дорога в монастырь под Архангельск! Стоит тебе хоть раз оступиться, хоть одному вельможе дать повод подумать, что ты доступна на одну ночь — и Меншиков тебя сотрёт, а Остерман руки умоет! Тебя куклой постельной сделают, Мария! Используют и выбросят за ненадобностью! Кто... — Сербан вдруг осёкся, его глаза хищно сузились, а пальцы на её плечах сжались сильнее. — Постой. Кто к тебе лез, Маша? Кто тебя звал к себе? Этот прибалтийский лис Лёвенвольде?! Это он тебя в галерее перехватил? Говори! Шпагой изорву, сукиного сына!

Рита замерла, чувствуя, как от его яростной, искренней защиты к горлу снова подступает удушливый комок слёз бессилия. Она упрямо отвела взор, упираясь ладонями в его гвардейскую грудь.

— Никто, Сербан... Никто не лез. Сама... просто глупые мысли в голову лезут после лихорадки. Уйди. Я спать хочу.

Брат ещё минуту тяжело дышал, всматриваясь в её бледный, дрожащий профиль, а затем сквозь зубы выплюнул грязную ругань, отпустил её и круто развернулся к выходу. Он ушёл, с грохотом захлопнув дверь, а Рита осталась стоять в пустой прихожей, кусая губы и понимая, что её яростный отпор Лёвенвольде был единственно правильным ходом в этой жестокой партии.