Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Елизавета Петровна, напротив, молчать не стала. Зыркнув на тяжёлый, роскошный шёлк старшей из незнакомок, она высокомерно протянула:

— Нынче во дворец столько парчи везут, что в глазах слепит. Мой батюшка говаривал, что негоже девицам одеваться богаче царской крови. Но у Светлейшего князя, видать, свои законы в гардеробах. Нам ли указывать его дочерям?

Только после этих хлёстких слов Рита поняла, кто именно сидит напротив неё. Это были дочери Меншикова. Мария, унаследовавшая от отца гордый разлёт бровей и заносчивый нрав, ничуть не смутилась. Она дерзко вскинула голову, отвечая цесаревне:

— Парча нынче из самой Генуи доставлена, ваше высочество. Мой батюшка печётся о том, чтобы наш двор не выглядел провинциальным. Кому-то ведь надо держать лицо.

Младшая Александра, тихая и смирная, от такой перепалки испуганно покраснела и уткнулась в свою чашку. Рита вдумчиво наблюдала за этой сценой. Появление Меншиковых в комнатах Натальи означало только одно: диктатор начал своё давление. Он уже вовсю подумывает о венчании Петра со своей старшей дочерью Марией, и пытается заранее привязать её к великокняжеской семье.

Чтобы сгладить звенящее напряжение, Рита мягко спросила у хозяйки покоев:

— Наталья Алексеевна, а где же маленькая Марфа Долгорукова? Я чаяла сегодня её увидеть.

Великая княжна досадливо развела руками.

— Долгоруковы её в этот раз не пустили. Князь Александр Григорьевич прислал слугу сказать, дескать, Марфа ещё мала для взрослых разговоров, пускай дома грамоту учит.

Рита мысленно нахмурилась. Странно. Это шло вразрез со всей логикой Галантного века. Семья Долгоруковых, отчаянно борющаяся за влияние скорее бы ещё и другую свою дочь во дворец просунула, лишь бы занять все места возле цесаревича и его сестры. Зачем они убирают девочку с поля? Испугались гнева Меншикова после её субботнего салона, или за этим кроется иной заговор клана?

Пока Рита обдумывала эту диспозицию, Елизавета Петровна вдруг кокетливо рассмеялась, отбросив веер на стол. Щёки цесаревны залил яркий румянец, и она хихикая, вскользь упомянула о главном ритином шпионском проекте.

— Ладно вам о платьях баять! Мне тут давеча... курьер ещё одну депешу привёз от принца Карла. Ах, девочки, каков слог! Он пишет, что готов сорвать все маневры в Киле, лишь бы получить от меня хотя бы три строчки на французском...

***

У самого порога Ритиных покоев её дожидался слуга Лёвенвольде. Молчаливый лакей в парадной ливрее низко поклонился и протянул ей плотный, запечатанный конверт с личной печатью камергера. Рита даже не подняла руки. Она сделала глубокий вдох и сухо отрезала:

— Я не стану это принимать. Заберите бумагу и уходите.

Слуга, однако, не двинулся с места. Он продолжал стоять в глубоком, почтительном поклоне, упрямо удерживая конверт на серебряном подносе. Наглый, непробиваемый придворный нажим. Рита почувствовала, как внутри неё снова вскипает раздражение на Лёвенвольде — граф явно не собирался прекращать свою придворную осаду и пытался силой заставить её пойти на контакт. Она круто повернулась к Акулине и холодно велела:

— Брось этот пакет в изразцовую печь. Сейчас же. И при нём.

Лакей графа лишь испуганно моргнул, глядя, как плотная бумага с сургучом мгновенно занялась ярким пламенем и рассыпалась пеплом среди полыхающих углей. Едва за слугой закрылась дверь, Рита вспыхнула от злости, меряя комнату быстрыми шагами. Её всю трясло. Чтобы не давать себе слабину и отвлечься от запретного жара вчерашнего поцелуя, она решительно села за бюро. Салон на Миллионной должен был жить наперекор всем подвалам. Рита быстро черкнула записку Антиоху о том, что субботняя встреча состоится завтра без изменений, и велела брату немедленно разослать приглашения мальчишкам.

Но мысли уже уносились дальше. Сегодняшние посиделки у Натальи Алексеевны оставили тревожный, горький привкус. Великая княжна была совсем одна в этом хищном дворце, и ей тоже требовалось правильное, верное окружение. Дочери Меншикова на роль подруг категорически не подходили — старшая Мария была слишком заносчивой и упрямой, во всём преследуя выгоду отца. Но и Долгоруковым давать шанс, пуская их девиц к Наталье, было смертельно опасно. Рите нужно было срочно выстраивать новый женский оборонительный контур вокруг девочки. Она взяла чистый лист и написала короткое, требовательное письмо Сербану: брат крутился среди гвардейцев, знал весь Петербург и должен был тайно поискать благородных девиц от одиннадцати до семнадцати лет из древних, честных родов, не запятнанных меншиковской или долгоруковской грызнёй.

Едва она запечатала депешу к брату, в прихожую вновь едва слышно поскрёбся тот же лакей Лёвенвольде. В его руках белел точно такой же конверт. То бледнея, то густо краснея от жуткого страха, слуга чуть не на коленях упросил Риту принять бумагу:

— Княжна Мария Дмитриевна, помилуйте... Извольте забрать! Граф Рейнгольд велел без ответа не возвращаться. Ежели вы и это сожжёте, мне живым из его покоев не выйти, непоздоровится мне, погубите душу!

Маргарита устало вздохнула, чувствуя, как злость уступает место неуместному состраданию к подневольному человеку. Она резким движением забрала письмо с подноса.

— Ладно. Ступай.

— Прошу вас... граф строго приказал, чтобы вы прочли при мне, — лепетал перепуганный лакей, ломая руки.

Рита ядовито усмехнулась. На глазах у дрожащего слуги она с сухим треском разорвала конверт, достала исписанный ровным французским слогом лист и показательно помахала бумагой перед его носом. Но читать строчки не стала. На глазах у опешевшего лакея Рита хладнокровно порвала письмо на мелкие кусочки и широким жестом швырнула эти шёлковые бумажные хлопья прямо в открытый огонь камина.

— Получу ли я ответ на письмо? — раздался вдруг от дверей низкий бархатистый голос.

Рита резко обернулась, и её сердце сделало панический кувырок. В дверном проёме, бесшумно отодвинув тяжёлую портьеру, стоял сам Рейнгольд Лёвенвольде.

Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, и шаги испуганного лакея вместе с причитаниями Акулины мгновенно стихли в глубине коридора. В прихожей воцарилась звенящая тишина, в которой был слышен лишь сухой треск сгорающих в камине клочков бумаги.

Рита стояла неподвижно, вцепившись пальцами в край лакированного бюро. Внутри неё всё завернулось в горячий, клокочущий узел. Тело предательски, вопреки всей логике и вчерашней пощёчине, мгновенно отозвалось на его близость — в животе разлилась сладкая, пугающая дрожь, а пульс забился в висках частыми, оглушительными ударами. Она до болезненности хотела этого мужчину прямо сейчас, но память о его вчерашнем предложении жгла душу невыносимым позором. Рита изо всех сил пыталась скрыть эту тягу под маской ледяного равнодушия.

Рейнгольд медленно отпустил тяжёлую бархатную портьеру и сделал два бесшумных шага вперёд. Действительный камергер был без парадной треуголки, его тёмные растрёпанные кудри казались угольно-чёрными в полумраке, а в серо-голубых глазах горела дикая, отчаянная решимость.

— Вы