Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Рита вскинула на него потемневшие глаза, удерживая на губах ехидную улыбку, хотя руки в складках тёмно-синего шёлка крупно дрожали.
— Я изволю избавляться от сора в своих покоях, граф Рейнгольд, — сухо и хлёстко оборвала она его. — Постельная игрушка угасающей царицы пришла требовать ответа? Напомнить вам, где находится государева опочивальня, или вы окончательно позабыли свои прямые обязанности при дворе, разменяв их на шпионство за фрейлинами? Убирайтесь вон.
Лёвенвольде от её жестоких слов не побледнел — напротив, на его породистом лице яростно заходили желваки, а на бледных щеках проступил тёмный румянец гнева. В его взгляде несмотря на этот пассаж вспыхнула дикая, неутолённая. Он злился, но эта злость лишь сильнее выдавала его мужское бессилие перед ней.
— Хватит колоть меня ядом, Мария! — прерывисто процедил он сквозь зубы, внезапно делая стремительный шаг вперёд и напрочь ломая дистанцию. Он резко выбросил руку, перехватывая её тонкое запястье прямо у лакированного дерева стола. — Клянусь вам всеми святыми, я вчера не имел в мыслях оскорбить вашу честь! Моё приглашение... это был крик безумца, который испугался за вас! Я не считаю вас доступной! Вы... вы просто выжгли меня своей игрой!
Рита попыталась резко выдернуть руку, но его обжигающие пальцы держали крепко, сквозь тонкую ткань перчатки передавая её коже сумасшедший мужской жар. Вся её выверенная внутренняя защита рассыпалась в прах от этого тактильного плена. Голова шла кругом от острого аромата его лаванды и табака. Ей безумно хотелось рвануться навстречу, обнять его за шею, но обида держала крепко.
— Пустите... — задыхаясь выдавила Рита, упираясь свободной ладонью в его жёсткую грудь, под расшитым серебром суконным кафтаном. — Пустите, граф... Мне больно.
Камергер мгновенно, словно от удара током, разжал пальцы и испуганно отступил на полшага. На его лице проступило глухое ошеломление, когда он вспомнил о её ранах.
— Простите... — выдохнул он, тяжело дыша и упрямо пытаясь поймать её взгляд. — Я никогда более не причиню вам вреда, Мария... Только не гоните меня. Позвольте мне помочь вам с этим Сенатом и Меншиковым. Я готов...
Она всё ещё была дико зла на него и на всю эту ситуацию. Она понимала: поддайся она сейчас этой нежности, прими его помощь — и её первоначальный план рухнет, а сама она навсегда останется в его кулуарном капкане.
— Мне не нужна ваша помощь, граф, — тихо, но с холодной, непреклонной твёрдостью произнесла она. — Мой салон состоится завтра без изменений. И ухаживать за мной по вашим версальским правилам я не позволю. Уходите. Прочь из моих покоев.
Лёвенвольде долго пристально смотрел на её бледный, застывший профиль. Затем он медленно наклонил голову, подбирая с пола трость, и бесшумно скрылся за тяжёлой портьёрой, оставив Риту одну в пустой прихожей. Маргарита бессильно опустилась на банкетку, пряча лицо в ладонях и чувствуя, как по щекам наконец текут горячие, злые слёзы — этот раунд остался за ней, но победа имела слишком горький привкус.
Пытаясь убежать от тяжёлых мыслей и спёртого воздуха собственных комнат, Рита решила выйти наружу. Ей жизненно необходим был отрезвляющий невский холод, чтобы выжечь из памяти лавандовый аромат Лёвенвольде и успокоить дрожь в пальцах. Плотно запахнув тёплую соболью шубу и набросив на голову пуховой платок, она спустилась к парадному выходу в сопровождении семенящей следом Акулины. Девка лишь обеспокоенно крестилась на ходу, но перечить не смела.
Едва они переступили порог фрейлинского корпуса и вышли на заснеженную аллею, к ним из морозных февральских сумерек бесшумно привязалась высокая тень.
Это был Иван Долгоруков. Восемнадцатилетний гвардеец не стал ломать комедию, не пытался преградить дорогу или нахраписто перехватить её руку, как делал обычно. Он просто пристроился по правую руку от неё, подстроившись под её медленный, осторожный шаг. На нём был тяжёлый суконный подбитый мехом кафтан, воротник поднят до самых ушей, а шпага на портупее лишь глухо и тихо звякала в такт шагам.
Они прошли добрую сотню саженей в абсолютной, звенящей тишине. Слышно было только, как под тёплыми зимними ботильонами Риты и тяжёлыми ботфортами гвардейца сухо хрустит промёрзший февральский снег. Акулина деликатно отстала на несколько шагов, испуганно шмыгая носом в кулак. Холодный питерский ветер дул прямо в лицо, остужая горящие щёки Риты.
Наконец, у заснеженной балюстрады с видом на скованную льдом реку, Рита остановилась. Она плавно развернулась и обернулась к нему внимательно заглядывая под козырёк его треуголки.
Скрывать что-либо этот парень не умел совершенно. На его раскрасневшемся от лютого мороза лице сейчас было убористо написано абсолютно всё — каждая его мальчишеская, фанатичная мысль, ворох невысказанных слов, жгучее чувство вины за подвал Меншикова и слепая, отчаянная преданность. Он смотрел на неё сверху вниз, робко и преданно, как умеют смотреть только мужчины, готовые по первому зову прыгнуть в костёр.
— Вы так и будете молчать, князь Иван? — негромко с усталой улыбкой нарушила тишину Рита. Её вспыльчивый гнев на этот век немного поутих, уступая место трезвому, вдумчивому наблюдению за этим влюблённым мажором. — Изволите служить бессловесным караулом при хромой фрейлине?
Иван судорожно сглотнул, сорвав с руки гвардейскую перчатку и сминая её в кулаке. Его глаза, обычно пустые и надменные на царских куртагах, сейчас блеснули подлинным, раскалённым огнём.
— Ежели велите — и караулом стану, Мария Дмитриевна, — сорванным, глухим от волнения шёпотом выдохнул он, делая робкие полшага вперёд, но строго удерживая бальную дистанцию, которой она его учила. — Клянусь Богом, я три ночи не спал. Всё думал, как Данилыч... как эти псы гвардейские посмели вас в подвал уволочь. Я отца своего, старого князя, едва за воротник не схватил, требовал, чтобы он полки поднял и вызволил вас! Да только они все трусят перед Меншиковым...
Парень резко шагнул ближе, его дыхание поднималось густым белым паром в морозном воздухе. В его голосе звенела такая отчаянная, звенящая искренность, что Рита невольно замерла, прислушиваясь к его словам.
— Я защищу вас, Мария Дмитриевна. От кого угодно защищу — от Меншикова, от соглядатаев его, от судей Сената! Только позвольте мне быть подле вас. Не гоните. Дайте мне хотя бы один ничтожный шанс на ухаживания, по вашим правилам, по-французски, как велите! Я же вижу, что вы бледны как смерть после этой хворобы. Позвольте мне оберегать ваш покой. Я ради вашего одного доброго взгляда всю Немецкую слободу сожгу и Остермана из