Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Дверной засов тихонько звякнул, и в покой робко скользнула Акулина. Увидев развороченную постель, летающие по комнате перья и разбитый вдребезги хрусталь, девка испуганно всплеснула руками и застыла на пороге, округлив от изумления глаза.

Рита поднялась с растерзанной постели. Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающие следы, а внутри появилось чёткое понимание того, что нужно делать.

— Приведи меня в порядок, Акулина, — велела она, стараясь унять дрожь в пальцах. — Быстро. Волосы убери, платье поправь. И вели лакеям немедля подать мою карету к крыльцу.

Писать письма было бессмысленно — бумага не передаст всей опасности, да и соглядатай могли перехватить депешу. Нужно было срочно ехать домой, на Миллионную. Только там, за закрытыми дверями, собрав братьев вместе, они смогут спокойно всё обсудить и найти выход из этой петли.

Едва Рита спустилась по парадным ступеням фрейлинского корпуса и шагнула к экипажу, из морозных февральских сумерек к ней снова поспешила высокая фигура. Иван Долгоруков, карауливший её выезд, пошёл следом, на ходу придерживая дверцу кареты. На его раскрасневшемся от холода лице плескалось сильное волнение.

— Мария Дмитриевна, что-то случилось? — быстро заговорил гвардеец, заглядывая ей в глаза, едва они оба сели в полумрак экипажа. — На вас лица нет, вы бледны как смерть! Клянусь, ежели вас кто во дворце обидел, я из-под земли его достану!

Рита укуталась в соболий мех, чувствуя, как морозный воздух с улицы всё ещё холодит щёки. Она посмотрела на Ивана, оценивая его слепую преданность. Власти у этого парня, увы, не было никакой, и защитить её от воли государыни он бы не смог, но сейчас он был её единственной близкой поддержкой.

— Если вы поклянётесь мне, князь Иван, что ни одна живая душа, и прежде всего ваш батюшка, не узнает ни единого слова из того, что я скажу... то я открою вам правду, — тихо произнесла она.

Иван Долгоруков не раздумывал ни секунды. Прямо там, на узком коврике кареты, он опустился на одно колено, сорвал треуголку и прижал ладонь к эфесу шпаги:

— Клянусь Богом и честью, Мария Дмитриевна! Умру, а слова вашего не выдам! Говорите!

— Встаньте, Иван, — попросила Рита.

Карета катилась, громыхая колёсами по замерзшей мостовой. Всю дорогу Рита молчала, глядя в окно и обдумывая положение.

Едва экипаж замер у ворот усадьбы на Миллионной, она вышла наружу. Из-за обилия тяжёлой зимней одежды и ноющей спины двигаться быстро не получалось. Рита вошла в дом вместе с Иваном, поднялась по лестнице и направилась прямиком в отцовский кабинет, на ходу приказав опешившему слуге:

— Сербана и Антиоха ко мне. Сию же минуту!

Ей повезло — младшие братья оказались дома. Рита была старше всех в семье Кантемиров, и её авторитет для них оставался непреклонен. Дверь кабинета отворилась, и Сербан лениво вошёл внутрь, держа в пальцах дымящуюся сигару. На его породистом лице привычно играла наглая, уверенная улыбка молодого повесы, и он уже приготовился выдать порцию ехидных слов про её поздние поездки и растрёпанный вид.

— Что за спешные сборы, сестрица? Неужто цесаревич Пётр все латинские глаголы позабыл, или Ванечка Долгоруков опять у дверей со шпа… гой…

Но Сербан резко осёкся на полуслове, заметив Ивана, который молча хмурился у стены. Стоило брату встретить прямой взгляд Риты и увидеть серую бледность её лица, как вся его весёлость мгновенно растаяла. Он посерёзнел, выплюнул сигару прямо в камин и сделал шаг к столу, у которого уже замер испуганный Антиох.

Рита тяжело оперлась ладонями о лакированное дерево бюро.

— У нас неприятности, — произнесла она, глядя братьям прямо в глаза. — Очень большие неприятности, господа.

В отцовском кабинете воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Свечи на столе тускло освещали бледное лицо Антиоха и застывшую фигуру Сербана. Иван Долгоруков молча стоял у двери, сжимая в руках треуголку и не сводя с Риты встревоженного взгляда.

Рита опустила голову, глядя на свои подёргивающиеся пальцы, и заговорила. Голос её, лишённый прежней уверенности, звучал глухо.

— Я подвела вас. Вам обоим грозит страшная беда. Из-за моих неумелых интриг при дворе и из-за глупых, навязчивых ухаживаний графа Лёвенвольде государыня пришла в ярость.

Она подняла глаза, в упор посмотрев на Сербана, и на секунду у неё перехватило дыхание от подступивших слёз:

— Сербану нынче вечером подписан указ… Тебя ссылают на Кавказ, в самые дикие гарнизоны, под пули. Из-за меня тебе, возможно, придётся умереть на этой проклятой войне!.. А Антиоха государыня велела с позором выкинуть из Академии наук. Ты никогда не окончишь учёбу, брат, и не получишь никакой работы при дворе. Наш род просто сотрут… Матвей с Костей проиграют суд в Сенате и останутся без единой копейки.

Слова упали как обух. Антиох испуганно охнул, его лицо сделалось мертвенно-белым, он бессильно опустился на стул, судорожно схватившись за край стола. Весь его хрупкий мир, посвящённый книгам и науке, рушился в одно мгновение.

Иван Долгоруков у двери глухо выругался, его пальцы до хруста сжали эфес шпаги. Услышав имя Лёвенвольде, гвардеец весь подобрался, его глаза налились кровью — парень наконец понял, чья именно тень затянула эту петлю на шее женщины, которую он боготворил.

Сербан же не шелохнулся. Он долго молчал, разглядывая гаснущую в камине сигару, и лишь его широкие плечи едва заметно напряглись под тонкой суконной рубахой. Вся его привычная спесь повесы слетела, уступив место собранности взрослого мужчины.

Братья принялись лихорадочно перебирать варианты, но каждый путь вёл в тупик.

— Может, мне пойти к барону Остерману? — прерывистым, дрожащим голосом предложил Антиох, глядя на Риту с надеждой. — Он ведь ценит мои переводы... Если я упаду ему в ноги, если объясню...

— Бесполезно, — резко отрезал Сербан, качнув головой. — Остерман — сухой судейский сухарь. Он из-за молдавских недорослей свою шею под гнев царицы никогда не подставит. Ему резона нет.

— Тогда я подниму свой полк! — горячо выкрикнул Иван Долгоруков, делая шаг вперёд. — Я батюшку заставлю в Сенате крик поднять! Мы Меншикова заставим этот указ порвать!

— Сядь на место, Ваня, и не ори, — Сербан хмуро осадил фаворита. — Власти у твоего батюшки против прямого государева слова сейчас — пшик один. Коли Данилыч прознает, что ты за нас вступаешься, он тебя первого в казармах запрёт, а нас ещё быстрее в кандалы закуёт. У нас нет лазеек. Указ подписан, и гонцы с бумагами уже, небось, на конюшнях лошадей седлают.

Комната снова погрузилась в глухое, безвыходное молчание. Антиох тихо вздыхал,