Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
— И всё? — с прищуром зыркнул на неё Сербан. — Слишком легко отделались. Договаривай давай.
— Меншиков пригрозил мне самой страшной расправой, если наш салон хоть в чём-то пойдёт против его воли. Но это всё пустяки, господа. Главное — вы оба живы, свободны и остаётесь в Петербурге, а с долгами и судами мы как-нибудь разберёмся позже.
Антиох как-то болезненно глянул на Сербана, — тот хмуро смотрел на сестру, приподняв одну бровь.
Карета катилась в темноте, увозя их прочь от Меншиковского дворца. Иван Долгоруков молча сидел рядом, ловя каждое её слово, а внутри Маргариты упрямо крепла злая решимость: этот раунд они выиграли, и теперь камергеру Лёвенвольде придётся ответить за свой субботний капкан.
Карета наконец затормозила у крыльца особняка на Миллионной. Братья первыми вышли наружу, давая Рите возможность спокойно покинуть экипаж. Иван Долгоруков помог ей спуститься на заснеженный тротуар, бережно придерживая за локоть, чтобы она не оступилась.
Они остановились у самых дверей прихожей. Иван долго молчал, комкая в пальцах треуголку, а его лицо, подсвеченное тусклым уличным фонарем, казалось каменным. Услышанное в карете про подвалы Меншикова и про интриги Лёвенвольде зажгло в гвардейце глухую, тяжёлую ярость. Настал момент прощания, и парень, низко поклонившись, глухо произнёс:
— Доброй ночи, Мария Дмитриевна. Извольте ложиться и ни о чём более не печься. Своё слово я держу.
Рита кивнула, кутаясь в соболью шубу, и вошла в дом. Иван же, едва за ней закрылась дубовая дверь, круто развернулся. На его губах застыла злая, упрямая усмешка, а пальцы крепко сжали эфес шпаги. Гвардеец принял своё собственное, скрытое решение на эту ночь. Оставлять прибалтийскому лису Лёвенвольде право безнаказанно ломать жизнь Марии он не собирался, и его ботфорты быстро зашагали прочь по тёмной заснеженной улице.
Ночью Рите не спалось. Она долго ворочалась на жёсткой фрейлинской постели, стараясь не ложиться на израненную спину, но сон не шёл. Тревога накатывала волнами, мешая дышать. В голове лихорадочно крутились слова Меншикова и зловещее лицо угасающей царицы. Рита не могла быть спокойна. Она понимала, насколько шаткой была эта ночная победа. Что, если Меншиков уже наутро переговорит с Екатериной, и они вместе разгадают её маневр? Что, если Светлейший князь решит, что Кантемиры ему больше не полезны, и всё пойдёт прахом, а Сербана на рассвете всё равно закуют в кандалы?
Ей жизненно необходимы были дополнительные, железные гарантии того, что Сербан и Антиох будут в полной безопасности. Полагаться на одного лишь диктатора было неразумно.
Маргарита поднялась с постели, набросила на плечи тёплый шерстяной платок и зажгла одинокую свечу у бюро. Единственным человеком, который мог повлиять на царицу с другой стороны и заблокировать кавказский указ из самой государевой опочивальни, оставался Рейнгольд. Пора было надавить на него невзирая на пощёчину и обиду. Пальцы Риты быстро, без колебаний черкнули короткую, резкую записку на безупречном французском языке. Никаких нежностей — только сухое, требовательное повеление явиться.
Она тайно вызвала верного лакея Кантемиров и велела немедля везти бумагу во дворец, передав её лично в руки камергеру, подальше от чужих дворцовых глаз. Встреча должна была состояться на нейтральной территории, на глухой окраине Галерной гавани завтра на рассвете, где их никто не смог бы подкараулить. Рита должна была решить все свои проблемы до встречи на конной прогулке с молодым кругом в одиннадцать.
До самого рассвета Рита так и не смогла сомкнуть глаз. В предрассветных, серо-синих сумерках, когда особняк на Миллионной ещё спал глубоким зимним сном, она поднялась с постели. Акулину будить не стала — лишние слёзы и причитания девки сейчас были ни к чему. Рита оделась самостоятельно, обходясь без тугого корсета. Она укуталась в тёплую соболью шубу, повязала платок и, стараясь не шуметь сапожками, пробралась через чёрный ход во двор, а оттуда на конюшню. Растолкав заспанного кучера, Рита коротко приказала немедля подавать лёгкие сани. Время шло на минуты.
Сани Лёвенвольде уже стояли у обледенелого причала, сиротливо темнея на фоне скованного льдом залива. Февральский ветер здесь, на просторе, дул по особенному колюче, швыряя в лицо сухую снежную крупу.
Рита вышла из саней, придерживая полы шубы, и сделала несколько шагов по скрытому насту. Дверца кареты графа распахнулась, и Рейнгольд плавно ступил на снег. Действительный камергер был в тяжёлом тёмном плаще, без парадного лоска и пудры, но его породистое лицо казалось высеченным из камня. В его серо-голубых глазах не было вчерашней растерянности или мольбы о прощении. Лёвенвольде не был чувствительным мальчишкой вроде Ивана, он был кулуарным хищником, и сейчас, на этом морозном ветру, его натура вернула себе привычную холодность и твёрдость.
Они остановились в двух шагах друг от друга, разделённые свистом вьюги.
— Вы изволили вызвать меня средь ночи на край империи, Мария, —сухим тоном заговорил Рейнгольд, крепко сжимая набалдашник трости. В его голосе звенело глухое раздражение. — Вчера в галерее вы сочли возможным наградить меня пощёчиной и толкнуть в грудь, а нынче тайно присылаете лакея с депешей. Чего вы добиваетесь? Думаете, я стану вечно терпеть ваши молдавские капризы?
Рита выдержала его тяжёлый взгляд, хотя пульс в висках забил частыми, ударами, а тело предательски отозвалось на его близость знакомой дрожью.
— Мои капризы, граф? Извольте очнуться! Вчера ваша ревнивая государыня ласково пообещала мне сослать Сербана под чеченские пули, Антиоха вышвырнуть из Академии, а братьев пустить по миру. И всё потому, что её соглядатаи донесли, будто я верчусь хвостом у ног её шёлкового камергера! Ваша закулисная осада обернулась петлёй для моей семьи.
Лёвенвольде нахмурился, его желваки яростно заходили под кожей, но он остался стоять прямо, не сделав ни шага навстречу. Его голос прозвучал непреклонно и жёстко:
— Указ о Кавказе — это воля императрицы, Мария. Вы заигрались в большую политику со своими пажами, и двор дал вам сдачи. Я предупреждал вас в галерее, что Остерман затягивает узлы. Вы не захотели слушать. Что вы хотите от меня теперь? Чтобы я пошёл к умирающей женщине и устроил ей сцену ревности ради вашего гвардейца-брата? Это исключено. Мой вес при дворе имеет свои границы, и подставлять свою шею под удар я не стану.
Услышав этот холодный, расчётливый отказ, Рита на секунду замерла. Внутри неё словно что-то окончательно оборвалось. Просить его о чём-то дальше, унижаться или доказывать свою правоту после таких слов она не собиралась — слишком много чести. Вместо этого из её губ вдруг вырвался тихий ядовитый смешок. Рита рассмеялась Лёвенвольде прямо в лицо, и этот смех, смешанный со свистом вьюги,