Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

— Мария Дмитриевна! — испуганно подлетел Одоевский, а за ним и Иван Долгоруков, взволнованный и бледный.

Но Маргарита лишь сидела в сугробе, растрёпанная, с забившимся под воротник снегом, и продолжала хохотать до слёз, вытирая лицо рукавом собольей шубы. Рядом барахтался Пётр Алексеевич, отряхивая треуголку и кашляя от смеха.

— Ещё! Ещё хочу! — вопил мальчишка, карабкаясь на ноги.

Рита была так невероятно, ошеломляюще счастлива в этот момент, что вся её сдержанность разлетелась в щепки. Она подняла глаза на подошедшего Ивана Долгорукова, который рассматривал её, засыпанную снегом.

— Идем, Ваня, прокатимся! — лучезарно улыбнулась она гвардейцу и смело протянула ему руку в мокрой перчатке.

Иван от этой внезапной ласки мгновенно густо покраснел до самых ушей. Его пальцы крепко обхватили её ладонь, и он одним мощным, уверенным движением подхватил её, буквально выдернув Риту из сугроба на ноги.

Они поднялись на вершину горы вдвоём. Иван устроился позади неё, его сильные руки крепко обхватили её за талию, прижимая к своей широкой груди, и салазки снова ухнули вниз. На очередном крутом вираже деревянные полозья резко вильнули в сторону, рогожа накренилась, и они оба с размаху вылетели с ледяной трассы, ныряя в огромный, пушистый сугроб.

Рита оказалась на самом дне снежной подушки. Очутившись в сугробе во второй раз, она со смехом попыталась смахнуть снег с ресниц, но замерла. Иван Долгоруков невольно навис прямо над ней, упираясь руками в наст по обе стороны от её головы. Вся его безбашенная удаль мгновенно испарилась. Он прерывисто, тяжело дышал, его лицо было совсем близко, а взгляд — потемневший, шальной и отчаянный — замер на её влажных, приоткрытых от смеха губах. Рита явственно видела, как парень крупно дрожит от этой пугающей и сладкой близости, не смея шевельнуться.

Она лукаво прищурилась, разбивая это звенящее напряжение весёлым вызовом:

— А ну-ка, девицы! — звонко крикнула она, переводя взгляд на сани, где девчонки робко жались друг к другу. — Что вы стоите, словно на царском приёме? Мария! Наталья! Извольте в бой!

Рита быстро высвободилась, поднимаясь на ноги, сгребла пригоршню липкого снега, ловко слепила плотный снаряд и с точным замахом запустила им прямо в расшитый жемчугом капор Марии Головкиной. Снежный ком с мягким шлепком разлетелся на её белокурых кудрях. Графиня ахнула, округлив глаза, а великая княжна Наталья Алексеевна звонко захлопала в ладоши:

— Ах так?! Ну держитесь, Мария Дмитриевна! Наших бьют!

В следующую секунду Царицын луг превратился в абсолютное, шумное поле снежного сражения. Рита полностью втянула девчонок в эту безумную игру, ломая их чинную фрейлинскую напыщенность. Наталья Шереметева, позабыв про муфту, увлечённо лепила снаряды, передавая их великой княжне. Мальчишки с радостным воем разделились на два лагеря. Маленькие Волконский и Горчаков построили за сугробом крошечную крепость и оттуда вовсю обстреливали Прозоровского.

— За государыню! В атаку! — орал Чернышёв, увлекая пажей вперёд.

Рита вертелась в самом центре этого снежного хаоса. Иван Долгоруков, выбрав момент, заслонил её своим широким плечом от летящего снаряда Голицына. Снежок со свистом разбился о его гвардейский погон. Иван обернулся к ней, и на его лице сияла счастливая, безбашенная и совершенно мальчишеская улыбка.

— Устали, Мария Дмитриевна? Извольте в сани сесть, а то вы совсем мокрая...

— Ничуть, Иван! — весело выдохнула Рита, тяжело дыша и ловя его руку, чтобы удержать равновесие на скользком насте. Рядом с ним ледяной комок в её груди подтаял, уступив место горячему, звенящему торжеству. — Кавалеры не сдаются!

В этот момент Мишель Голицын подкрался сбоку и с криком повалил Одоевского прямо в сугроб. Рита оступилась, запутавшись в пышных юбках, и сама с размаху рухнула спиной в мягкий, пушистый снег, увлекая за собой закричавшую от восторга Наталью Алексеевну. Они валялись в сугробе, раскинув руки, глядя в высокое, пронзительно-синее февральское небо, по которому медленно плыли редкие белые облака. Рита лежала, чувствуя, как бешено колотится сердце, а лицо обдувает чистый, морозный ветер. Вокруг звенели голоса её мальчишек, смеялся Сашка Меншиков, позабыв о своём отце, спорил о чём-то Шереметев. Круг вокруг цесаревича Петра и Натальи Алексеевны устоял, её «Молодой круг» был жив, сплочён этой безумной зимней свободой, и Маргарита понимала: ради этих минут чистого, звенящего счастья стоило бороться и побеждать.

У самого подножия ледяной горы слуги уже вовсю суетились, разворачивая походное чаепитие прямо на звенящем морозе. На широких дубовых козлах, накрытых плотными суконными скатертями, исходил густым, ароматным паром массивный медный самовар. В воздухе сладко, маняще разлился запах липового мёда, душицы, имбиря и горячих, только что вынутых из печи ржаных кренделей.

Мальчишки и девчонки, раскрасневшиеся, мокрые от снега и всклокоченные, облепили столы шумной, беспорядочной толпой. Февральский кураж напрочь снёс все чинные дворцовые запреты, версальские уклады и сословные границы. Великая княжна Наталья Алексеевна, позабыв, что она внучка Петра Великого, сидела на перевёрнутом бревне в обнимку с Натали Шереметевой, весело болтала ногами в забитых снегом ботильонах и прямо из рук кормила миндальным пирожным маленького Ваню Горчакова.

— А Голицын-то, глядите! Как он коней заложил на повороте! — с набитым ртом, отчаянно жестикулируя, орал Чернышёв. — Я думал, мы все в Неву ухнем! Шереметев, твои сани чуть в наши не вписались!

— Зато мой серый в яблоках шёл чистым аллюром! — азартно перебивал его цесаревич Пётр, беззаботно слизывая мёд с пальцев и упрямо толкая локтем Прозоровского. — Иван, признай, я бы тебя обогнал на заставе, если бы седло не съехало! Скажи, Мария Дмитриевна, я ведь первый к балюстраде прилетел?

Тоненькая белокурая Мария Головкина, раскрасневшаяся и счастливая, звонко хихикала, подкладывая сухие салфетки в рукава Меншикова, который с самым безбашенным видом хвастался, как ловко он увернулся от ритиного снежка. Миша Волконский, окончательно потеряв страх перед взрослыми пажами, азартно чертил прутиком на насте план новой снежной крепости, а мальчишки согласно гудели над его чертежом. В этот миг на Царицыном лугу не было ни Коллегий, ни Сената, ни Тайной канцелярии — только чистая, звенящая юность.

Маргарита сидела на краю голицынских саней, откинувшись на вишнёвый бархат и поджав под себя ноги. Она тихо, блаженно улыбалась, глядя на этот счастливый момент дворянских недорослей. Голова ещё приятно кружилась от бешеной скорости, а в груди разливалось горячее, согревающее тепло.

Иван Долгоруков опустился перед ней на колени прямо в сугроб. Восемнадцатилетний гвардеец бережно, словно хрупкую драгоценность, забрал её озябшие, мокрые ладони в свои огромные, горячие руки. Он аккуратно стянул с неё промокшие перчатки и принялся растирать её тонкие пальцы своими ладонями, делясь собственным, бьющим через край гвардейским жаром. Иван смотрел на неё