Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Между ними в эту минуту произошло то, о чём оба молчали, но что лавиной накрыло их после ночного кошмара. Это было безмолвное, абсолютное доверие. Иван не задавал вопросов про Меншикова, про Лёвенвольде или про растерзанную спину — он просто был здесь, готовый служить ей щитом и согревать её пальцы до тех пор, пока она сама не велит ему уйти.

— Вам тепло, Мария Дмитриевна? — негромко, так, чтобы не глушить болтовню цесаревича, спросил он. Его дыхание поднималось густым белым паром, а глаза блестели под козырьком треуголки. — Щека вон совсем замёрзла. Извольте чай пить, пока Данилыч за цесаревичем полки не прислал.

— Тепло, Ваня, — ласково и тихо ответила Рита, впервые назвав его так, как назвала на вершине ледяной горы.

Она не стала убирать свои руки из его ладоней. Рита смотрела на его раскрасневшееся лицо и понимала: пускай у этого влюблённого мальчика сейчас нет вельможной власти в Совете, но его слепая, фанатичная любовь — это самое надёжное оружие, которое защитит её салон на Миллионной наперекор всем дворцовым хищникам.

Иван осторожно выпустил её ладони, только когда слуга поднёс на серебряном подносе фарфоровую чашку с обжигающим чаем. Гвардеец бережно принял её, проверил, не горячо ли держать, и лишь затем передал Рите. Он сам отломил для неё кусок пышного, сочного калача, согретого самоварным жаром, и проследил, чтобы она сделала первый глоток. Заметив, что февральский ветер снова начал поддувать под полы саней, Иван тут же подхватил тяжёлый шерстяной ковёр. Он бережно, укутал её ноги до самых колен, расправляя каждую складку бархата, словно выполнял самый важный в своей жизни гвардейский устав.

Сделав всё это, Долгоруков не поднялся. Он так и остался сидеть у её ног на краю голицынских саней, уперевшись ладонями в обледенелую подножку. Полы его суконного кафтана тонули в сугробе, треуголка валялась рядом на насте, а сам он неотрывно, преданно смотрел на неё снизу вверх, удерживая её взор.

Рита невольно засмотрелась на него. Иван в этот миг был поразительно, ошеломляюще хорош. Раскрасневшийся от лютого мороза, с белокурыми волосами, волнами уходящими в аккуратный офицерский хвост, с яркими, горящими юношеским азартом глазами — он воплощал в себе всю безудержную, дикую красоту своего Галантного века. Парень был безумно, даже фанатично влюблён в неё, и это чувство делало его взгляд глубоким и сильным. Но внутри Риты, наперекор всей этой нежности и его заботе, по-прежнему царила глухая пустота. Она понимала, что совершенно не заинтересована в нём как в мужчине. Её сердце, разорванное утренним предательством Лёвенвольде, молчало. Иван был её лучшим щитом, её преданной фигурой на дворцовой доске, но не более.

Внезапный грохот мальчишеского смеха и звон фарфоровых чашек в одну секунду разбили их мнимое уединение.

— Гляньте, гляньте! — Пётр Алексеевич, уминая крендель с мёдом, весело ткнул пальцем в сторону голицынских саней. Его глаза озорно сощурились, а на лице расцвела наглая, чисто мальчишеская улыбка. — Ванька-то наш в Марию Дмитриевну влюбился! Гвардеец, а у ног фрейлины сидит, словно ручной пёс на ассамблее! Одоевский, Шереметев, смотрите, каков фаворит!

Пажи дружно загоготали, Голицын сочно хмыкнул, а Прозоровский принялся шутливо подталкивать цесаревича локтем. Великая княжна Наталья Алексеевна, заметив, как от этих слов мгновенно вспыхнула и натянулась струна между взрослыми, строго нахмурила бровки и сделала брату резкое замечание:

— Полно тебе глупости баять, Пётр! Веди себя прилично, ты же будущий государь, а не трактирный завсегдатай! Изволь замолчать немедля!

Но Иван Долгоруков шутку цесаревича не поддержал. Его лицо в один миг посерьёзнело, улыбка растаяла, а в глазах вспыхнул тот самый упрямый огонь, с которым он вчера уходил с Миллионной. Не раздумывая ни секунды, гвардеец резко подался вперёд, буквально закрывая своим широким плечом Риту от ухмыляющихся пажей и царского взора. Он вскинул голову и твёрдо, на всю Галерную набережную, произнёс:

— А в том нет ничего зазорного, ваше высочество! Коли изволите знать, я Марию Дмитриевну всем сердцем чту. И ежели она позволит... я готов прямо сейчас, пред Богом и Сенатом, замуж её позвать! И пускай весь двор об этом ведает!

За столом мгновенно воцарилась звенящая, мертвенная тишина. Мальчишки застыли с кренделями в руках, у Одоевского округлились глаза, а Натали Шереметева испуганно прикрыла рот муфтой. Это было уже не мальчишеское ухаживание — фаворит цесаревича прилюдно объявлял о браке, напрочь ломая все кулуарные расчёты своих старых князей-родителей, которые уже вовсю вели переговоры о его помолвке с Шереметевой.

Маргарита от такой безумной наглости нахмурилась. Она мгновенно просчитала, какой катастрофой для её субботнего салона обернётся этот преждевременный, фанатичный порыв. Старые Долгоруковы сотрут её в порошок, узнав о таком ультиматуме сына, а Меншиков решит, что она перехватила фаворита ради собственной выгоды.

Она резко протянула руку под ковром, перехватила запястье Ивана и сжала его пальцы — довольно крепко, с твёрдым нажимом, призывая его остановиться и замолчать.

Долгоруков вздрогнул от этого резкого физического жеста. Он всё понял без единого слова — поймал её строгий, предостерегающий взгляд, ощутил эту холодную дистанцию её пальцев и мгновенно сник. Вся его гвардейская нахрапистость растаяла, уступив место глухой юношеской обиде. Парень понурил голову, упрямо разглядывая обледенелые доски подножки саней, и молча подобрал свою треуголку, а Рита плавно вернула на губы мягкую, успокаивающую улыбку.

Обратный путь во фрейлинский корпус Западного крыла казался совсем недолгим. Возбуждённый, весёлый ор мальчишек, летевших на лошадях впереди саней, постепенно отдалялся, затихая в вечерних сумерках Петербурга. Маргарита сидела в экипаже вместе с великой княжной Натальей Алексеевной, зябко кутаясь в соболью шубу. Воздух заметно свежел, небо над Невой окрасилось в глубокий чернильный цвет, а под полозьями саней глухо и мерно поскрипывал замёрзший наст.

Наталья Алексеевна долго молчала, задумчиво разглядывая пушистый мех своей накидки. Видно было, что девочка переполнена мыслями после бурного дня на Царицыном лугу. Наконец, когда верховые пажи ускакали далеко вперёд, великая княжна осторожно придвинулась ближе к Рите и тихо, заглядывая ей под меховую шапку, спросила:

— Мария Дмитриевна... Скажите мне, только по совести. Вы... вы согласитесь? Если Иван взаправду в Сенат и к братьям вашим сватов зашлёт, как прилюдно грозился?

Рита невольно вздохнула, чувствуя, как в груди снова зашевелился тяжёлый отголосок утренних потрясений. Она ласково посмотрела на взволнованную девочку.

— Отчего вы об этом спрашиваете, Наталья Алексеевна? — мягко отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Князь Иван сегодня просто изволил увлечься зимним куражом. Мальчишкам на морозе свойственно