Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
— Знаете, граф... я наконец-то узнала о вас абсолютно всё, — отсмеявшись, ледяным тоном произнесла она, делая полшага назад, увеличивая расстояние между ними до непробиваемой пропасти. Ей было невыносимо больно от его надменной твёрдости, но эта боль окончательно переплавлялась в чистую ненависть. — До нынешнего утра во мне ещё теплилось какое-то глупое, безумное сомнение. Но сейчас, глядя на вашу холёную спесь, я поняла, что сделала ещё один огромный, бесповоротный шаг в сторону ненависти к вам. И с этого пути я уже не сверну.
Лёвенвольде от её слов заметно изменился в лице — его серо-голубые глаза гневно сузились, а на бледных щеках проступил злой, тёмный румянец. Он открыл было рот, чтобы ответить, его пальцы до хруста сжали трость, но Рита не стала его слушать.
Она круто развернулась, взметнув полы собольей шубы, и стремительно села обратно в свои сани. Дверца захлопнулась, и кони по первому крику кучера рванули с места, унося её прочь от заиндевевшего причала Галерной гавани. Маргарита сидела в полумраке, тяжело дыша и глядя перед собой застывшим, невидящим взором. Сердце колотилось у самого горла, но слёз больше не было. На их месте осталась только холодная, непреклонная решимость уничтожить этот дворцовый капкан на своих собственных условиях.
Она снова ощутила себя преданной — так горько, как никогда прежде. Этот человек просто изволил поиграть с ней. На что она вообще рассчитывала, когда ехала сюда средь ночи? На любовь? На то, что в этом жестоком веке этот придворный лис вдруг проявит человечность?
Глупость. Для него её гордость, её отчаянное сопротивление и жаркие поцелуи были лишь азартной забавой в дворцовых кулуарах, а расплачиваться за этот минутный каприз теперь должны её братья. Жизнь Сербана, будущее Антиоха — всё было брошено на весы.
Глава 36. Зимний кураж
Царицын луг встретил их слепящей белизной и звенящим, хрустальным морозом. К полудню февральское солнце наконец пробило серую питерскую хмарь, заставив сугробы вспыхнуть миллионами искр. Пронзительный невский ветер, так мучивший Риту у залива, на удивление стих. Воздух сделался неподвижным, чистым и сладким, пахнущим близкой весной, дымом из дворцовых труб и сочной хвойной свежестью от разлапистых елей, росших у самого края поля.
Маргарита сидела в резных деревянных санях, в тяжёлой собольей шубе и до самых подмышек укутанная в плотный шерстяной ковёр. Физическая боль уступила место другой — внутри по-прежнему горели обида и глухая тоска разбитого сердца. Осознание того, что прибалтийский граф просто поигрался с ней, изволив утолить своё тщеславие поцелуями с ней, леденящим комком сидело в груди. Вся её гордость бунтовала против этого позора, но стоило коням сорваться с места, как утренняя хмарь начала стремительно выветриваться из головы.
Сани, обитые изнутри вишнёвым бархатом, шли по насту невероятно легко и плавно. Сам тринадцатилетний Мишель Голицын, набычившись и натянув до самых ушей соболью шапку, с самым важным и гордым видом восседал на облучке. Он лихо орудовал вожжами, прикрикивая на четвёрку породистых вороных коней, чьи попоны были расшиты серебром. Снежная пыль веером летела из-под копыт, обжигая лицо мелким, колючим холодом, принося удивительную, хмельную лёгкость.
Рядом с Ритой, тесно прижавшись плечом к плечу, сидела великая княжна Наталья Алексеевна в роскошной собольей накидке, восторженно пищавшая при каждом крутом вираже. Следом за ними, весело звеня колокольчиками, катились вторые сани. Ими умело управлял Пётр Шереметев, со смехом подгоняя лошадей, а в глубине его экипажа устроились шестнадцатилетняя Мария Головкина и четырнадцатилетняя Наталья Шереметева, укутанные в песцовые меха. Дочерей Меншикова на лугу не было — Сашка сдержал слово, батюшка их не пустил, и Рита внутренне праздновала эту маленькую победу своего женского круга.
— Глядите, глядите, Мария Дмитриевна! — Пётр Алексеевич, летевший верхом на резвом сером в яблоках жеребце чуть левее саней, азартно взмахнул треуголкой. Цесаревич сегодня напрочь забыл о своей царской напыщенности. Мальчишка просто упивался свободой, его глаза блестели, а из-под копыт его коня летели огромные комья мокрого снега. — Иван! Одоевский! Догоняйте!
Верховые мальчишки с весёлым, нестройным ором неслись следом, взрывая сугробы. Меншиков и Прозоровский отставали, шутливо толкая друг друга стременами, а Одоевский держался в седле с истинно кавалерийской грацией. Иван Долгоруков ехал поодаль, у самого правого крыла ритиных саней. Восемнадцатилетний гвардеец был подчёркнуто трезв и собран, но стоило ему поймать взгляд Риты, как на его раскрасневшемся от мороза лице расцвела мягкая, искренняя улыбка. Иван приехал сюда исключительно ради того, чтобы развлечь её, отвлечь от тяжёлых мыслей, и Рита чувствовала эту безмолвную, тёплую поддержку.
Маргарита ловила его пристальный, преданный взор и понимала: Иван ждёт её знака, он переполнен невысказанными словами, но на людях держит строгую, взрослую дистанцию.
Сани со свистом вылетели к подножию огромной искусственной горы, выстроенной лакеями у края луга. Гора была залита водой, обледенела и сверкала на солнце, как громадный алмаз. Наверху уже суетились Антиох и маленький Миша Волконский, притащившие из усадьбы широкие деревянные салазки, обитые рогожей. К ним жался десятилетний Ваня Горчаков, робко поправляя огромный шарф своего грозного отца, начальника сыска Романа Фёдоровича, и с восторгом разглядывая крутой ледяной спуск.
— Извольте выходить, знатные дамы! — Голицын ловко осадил вороных, спрыгнул с облучка прямо в сугроб по колено и картинно поклонился, протягивая Рите руку. — Сани поданы, гора ждёт! Кто первый со мной на салазки?!
— Я! Я первый с Марией Дмитриевной поеду! — закричал Пётр Алексеевич, кубарем скатываясь со своего жеребца. Он подлетел к салазкам, хватая Риту за полы шубы. — Пойдёмте, Мария Дмитриевна, скорее наверх!
Рита почувствовала, как её прежнее оцепенение окончательно трещит и осыпается. Вся эта душная, липкая дворцовая интрига, ревность умирающей Екатерины, утренний обжигающе ледяной взгляд Лёвенвольде — всё отодвинулось, сделалось мелким перед этим чистым бурлящим детским восторгом. Ей было двадцать шесть лет, она была старше этих мальчишек, но сейчас её душа требовала настоящего, безумного куража и радости.
— Ну держись, Пётр Алексеевич! — Рита звонко, заливисто рассмеялась.
Она поднялась на гору вместе с Петром, ловко садясь на салазки и устраивая цесаревича перед собой. Мальчик вцепился пальцами в деревянные полозья, Антиох сзади коротко толкнул рогожу — и мир с грохотом перевернулся.
Скорость оглушила. Лёд свистел под полозьями, морозный ветер с размаху ударил в лицо, выбивая из-под собольей шапки пряди чёрных волос, а снежная белизна слилась в одну сплошную, сверкающую полосу. Салазки подскочили на ухабе, сердце подпрыгнуло к самому горлу, и она дико, безудержно захохотала вместе с цесаревичем. Салазки с размаху влетели в мягкий, пушистый сугроб у подножия горы, перевернулись, и Рита вместе с будущим императором всея Руси