Я преподам вам урок! - Tommy Glub

Ян подходит сзади. Не прикасается к Дару — никогда не прикасается, — но я чувствую его тепло за спиной. Его губы касаются моей шеи, медленно скользят к ключице, оставляя влажную дорожку. Я вздрагиваю, выгибаюсь между ними, и мир сужается до этих двух точек — губ Дара на моих губах и губ Яна на моей коже.

Они ведут меня в спальню молча, не отрываясь. Свет приглушенный, только торшер в углу, и в нем их лица кажутся еще красивее, еще острее. Я стою посреди комнаты, а они медленно раздевают меня — Ян расстегивает пуговицы одну за другой, Дар стягивает ткань с плеч. Платье скользит по коже, падает к ногам, и я остаюсь в одном тонком белье, дрожу — не от холода, а от того, как жадно, как бережно они смотрят на меня, будто впервые видят обнаженной.

Дар целует меня снова, опускаясь на колени, губы скользят по животу, спускаются ниже, к краю кружев, по внутренним стородам бедер. Его дыхание обжигает кожу, и я невольно раздвигаю ноги чуть шире. Ян стоит сзади, обнимает за талию, прижимает меня к себе — я чувствую, какой он твердый, горячий сквозь брюки, — и целует шею, плечо, ключицу медленно, будто смакует каждый сантиметр. Я закрываю глаза, отдаюсь ощущениям: их руки, губы, дыхание — все на мне, все для меня, и внутри уже все мокро от одного их взгляда.

Потом кровать. Мягкая, огромная, пахнет ими — теплым телом, одеколоном, нами. Никаких слов. Только прикосновения. Ян расстегивает лифчик, обхватывает руками мою грудь — медленно, нежно, обводит пальцами соски, пока они не становятся твердыми и чувствительными. Дар ведет пальцами по коже, а потом его ладонь скользит вверх по бедру, под трусики, и я вздрагиваю от легкого, дразнящего касания.

Я тянусь к ним, глажу их волосы, лица, плечи, расстегиваю рубашки, чувствую горячую кожу под пальцами. Они дрожат — оба, хоть и стараются держать себя в руках. Это не просто желание. Это что-то большее. Это благодарность, это любовь… Это после всего, что мы сегодня узнали, после боли и правды — они дарят мне себя целиком.

Когда мы сливаемся, это медленно, нежно, почти мучительно сладко. Дар входит первым — смотрит мне в глаза, гладит щеку, шепчет что-то ласковое, чего я не разбираю за стуком своего сердца. Я обхватываю его ногами, притягиваю глубже, и он двигается так, будто боится меня сломать, но каждый толчок отзывается внутри сладкой дрожью. Ян рядом — целует меня в губы, в висок, в плечо, держит за руку, переплетая пальцы, а его другая рука ласкает грудь.

Потом они меняются. Ян такой же осторожный, но в нем больше силы, больше контроля — он держит меня за бедра, входит глубже, смотрит так, будто я единственное, что имеет для него значение. Дар гладит мои волосы, целует шею, спускается к груди, шепчет, какая я красивая, сладкая и что вся принадлежу им…

Я растворяюсь. Забываю обо всем — о прошлом, о завтра, о мести. Есть только мы трое, тепло их тел внутри и снаружи, их дыхание на моей коже, их руки, которые держат меня, как самое дорогое. Волны накатывают медленно, сладко, одна за другой, и я цепляюсь за них, шепчу их имена, задыхаюсь от нежности и удовольствия.

Когда все заканчивается, я лежу между ними, прижатая с двух сторон, еще дрожа от пережитого. Ян целует меня в макушку, Дар — в плечо, его ладонь лежит на моем животе, пальцы лениво рисуют круги. Мы молчим. Не нужно слов. Я чувствую их сердца — они бьются в унисон с моим.

И это вкуснее всего на свете.

Мамины руки замирают над кастрюлей. Пар поднимается к потолку, окутывает ее лицо.

— Повтори, — говорит она тихо.

Сижу за нашим деревянныс кухонным столом. Сколько раз я сидела вот так, пока она готовила кушать, и раскидывала зарплату на все наши расходы?

— Королев и Игнатьев, — повторяю медленно, четко. — Это ведь они убили папу… ты же знаешь это?

Ложка выскальзывает из маминых пальцев, звенит о край плиты. Она не поднимает ее. Стоит, вцепившись в столешницу, и я вижу, как белеют ее костяшки.

— Маша…

— Я знаю, что ты знала. — Голос не дрожит. Удивительно. — Может, не все, но догадывалась. Поэтому мы сбежали сюда. Чтобы малых не задело.

Молчание. Долгое, тяжелое. За окном кричат индюки, гудит чья-то машина, лает соседская собака.

Мама опускается на стул напротив. Ее глаза блестят.

— Откуда ты…

— Дарий и Ян, — говорю. — Они нашли доказательства. Документы, записи, все. И они хотят помочь.

— Дарий и Ян, — мама повторяет имена медленно, будто пробует на вкус. — Те самые парни? Которые…

— Да. Сыновья тех людей. — Накрываю ее ладонь своей. — Но они не такие, мам. Они… они любят меня. И они хотят справедливости.

Мама качает головой. Медленно, устало — так она делает, когда у нее нет сил спорить.

— Справедливости, — эхом отзывается она. — Машенька, солнышко мое. Я пыталась защитить и тебя от этого. От них. От всего этого мира, где большие деньги пожирают людей заживо…

Ее голос надламывается.

— Нам не нужно их богатство. Слышишь? Не нужно. Оно несет только разрушение. Посмотри, что оно сделало с твоим отцом. С нами. С нашей жизнью.

— Мам…

— Мы справляемся, — она сжимает мою руку, у нее сейчас холодные пальцы. — У нас есть крыша над головой. Еда… Рома нас любит… Зачем ворошить прошлое? Зачем рисковать тем немногим, что у нас есть?

Смотрю на нее — на эту женщину, которая пожертвовала всем ради нас. Которая работала в две смены, отдавала мне последний кусок…

И думаю о Маринке и Сашке. О четырнадцатилетней сестре. О семилетнем брате.

— А Маринка? — спрашиваю тихо. — А Сашка?

Мама вздрагивает.

— Что — Маринка и Сашка?

— Они вырастут, — подаюсь вперед, ловлю ее взгляд. — И что тогда? Маринка может учиться где захочет, если у нас все получится. А так что? Будет работать в шестнадцать, чтобы помочь с деньгами? Откажется от университета, потому что «мы не можем себе позволить»?

Мамины глаза наполняются слезами.

— Маша, не надо…

— А Сашка? — Голос крепнет, в нем появляется сталь. — Он будет донашивать чужие вещи? Стесняться пригласить друзей домой? Засыпать под наши с тобой разговоры о том, как тянуть все это? Грузчиком надорвет себе спину?

Слезы катятся по маминым щекам.