История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

и надлежит, поддержало исполнение закона[70]. Дюмолар настаивает, чтобы предложение Верньо об отправке депутации к королю было принято и чтобы незаконные сборища были рассеяны. Но в этот миг председатель объявляет, что только что получил письмо от Сантера, командира одного из батальонов Сент-Антуанского предместья. Слышатся первые раскаты приближающейся грозы, снаружи доносится огромный гул голосов; по этим предвестникам все понимают, что народный поток уже бьётся в двери Национального собрания.

Две ватаги бунтовщиков, которые, как мы рассказали, двинулись в путь — одна от Сальпетриер, другая от Бастилии, — не замедлили соединиться. Последние колебания, которые заправилы ещё могли встретить в массах, рассеяло постановление муниципального корпуса, разрешавшее гражданам всякого обмундирования и всякого оружия идти под командованием офицеров национальной гвардии[71].

По пути сборище пополнялось той толпой зевак и праздных, которые всегда бродят по улицам Парижа, готовые примкнуть к любому кортежу и даже следовать, из простого любопытства или любви к шуму, за приключениями любого мятежа.

Манеж, приспособленный для Учредительного собрания при его переводе из Версаля в Париж, был зданием около ста пятидесяти футов длиной, которое, прислонённое к террасе Фельянов, занимало приблизительно то место, где ныне пересекаются улицы Риволи и Кастильоне. Терраса существовала в том же виде, что и теперь; но на месте решётки, отделяющей её от улицы Риволи, была высокая стена, не допускавшая никакого сообщения между террасой и длинным двором, тянувшимся между зданием манежа и Тюильри. Этот двор был очень узок, и ничего не было бы легче, чем запереть в нём голову колонны так называемых петиционеров и обезоружить их. Поэтому бунтовщики 20 июня поостереглись входить в эту западню. Так как в Собрание можно было также войти с противоположного конца занимаемого им здания, заправилы решили, что петиционеры явятся через дверь Фельянов, и заставили их идти по улице Сент-Оноре до высоты Вандомской площади.

В ту минуту, когда они подходили, предшествуемые сапёрами, пушками и повозкой с деревом свободы, перед ними появились двое муниципальных чиновников, посланных Петионом к окрестностям Тюильри, опоясанные шарфами. То были Буше-Рене и Муше. С удивительной важностью эти магистраты попытались повторить комедию, уже разыгранную в предместьях: они заметили вооружённым и безоружным гражданам, что те не могут законно являться в столь большом числе для осуществления своего неотъемлемого права петиции. «Но мы как раз идём просить об этом позволения у Национального собрания», — отвечали им; и, убеждённые этим великолепным рассуждением, люди с шарфами дали увлечь себя до дверей манежа.

Там толпа остановилась по приказу своего вождя Сантера, который потребовал от своих верных санкюлотов немного терпения, пока он известит представителей народа об их прибытии и пока те обсудят допущение петиционеров.

Письмо, адресованное всемогущим пивоваром председателю национального представительства, было составлено в таких выражениях:

«Господин председатель,

жители Сент-Антуанского предместья празднуют сегодня годовщину Клятвы в Зале для игры в мяч; они должны были принести своё почтение Национальному собранию. Их намерения оклеветали; они просят чести быть допущенными сегодня к решётке; они вторично посрамят своих подлых клеветников и докажут, как всегда, что они — друзья законов и свободы, люди 14 июля.

Остаюсь с почтением, господин председатель, вашим покорнейшим и послушнейшим слугой.

Подписано: САНТЕР, командир батальона»[72].

Париж, 20 июня 1792 года.

Чтение этого письма вызывает шумные рукоплескания трибун[73]. Часть Собрания встаёт с криками: «Введите петиционеров!» — «Нет! нет!» — кричат справа. Рамон, один из самых мужественных ораторов этой стороны, просит слова; но Ласурс уже на трибуне. «Один из петиционеров, — говорит он, — велел позвать меня, чтобы объявить, что ожидающие у дверей хотят лишь представить Собранию петицию и продефилировать перед ним; они несут адрес королю, но не намерены представлять его королю лично. Они положат его на стол, чтобы Собрание передало его королю или в своей мудрости решило, что сочтёт уместным»[74]. Затем, как мы не раз видели в долгой истории наших революций, оратор, полагаясь на обещания безответственной толпы, прибавляет: «Петиционеры дают формальное обязательство даже не приближаться к жилищу короля».

Эти утверждения, произнесённые самым решительным тоном, вероятно, производят недостаточное впечатление на колеблющиеся умы. Ибо Верньо тотчас приводит доводы совсем иного свойства: «Если, — говорит он, — народ несколько отступил от закона[75], то это потому, что и учредительный корпус, и сам законодательный корпус поощряли подобные сборища. Если бы вы приказали департаменту и муниципалитету исполнить закон во всей строгости, если бы вы приняли предложение г-на Дюмолара, вы неизбежно возобновили бы кровавую сцену на Марсовом поле...»

Громы рукоплесканий гремят на трибунах и слева; правая бросает оратору резкие перебивки. «Если бы можно было думать, что в допущении вооружённых петиционеров есть какая-либо опасность, чего я не полагаю, — продолжает Верньо, — я первый предложил бы на завтра декрет против возобновления этой опасности». И тем не менее он заключает требованием, чтобы Собрание соизволило немедленно принять граждан Парижа, испрашивающих чести продефилировать перед ним.

Рамон хочет отвечать Верньо, но его постоянно прерывают вопли левой, требующей закрытия прений. Наконец голосование оставляет ему слово, и он уже начинает опровергать доводы своих противников[76], когда председатель говорит с волнением: «Я вынужден прервать прения, чтобы объявить Собранию, что начальник караула только что предупредил меня, что петиционеры находятся у дверей этого зала в числе восьми тысяч».

Собрание охвачено живейшим волнением, которое ещё усиливает следующая фраза, брошенная Кальве: «Их восемь тысяч, а нас лишь семьсот сорок пять: самое время закрыть заседание и уйти!»

— Будем совещаться спокойно, — восклицает другой депутат, — пусть г-н Рамон продолжает свою речь!

Всё Собрание рукоплещет этому последнему предложению; Гюа, Ларивьер и другие члены правой сами требуют, чтобы их друг Кальве был призван к порядку; этот призыв произносится единогласно[77]. Так верно то, что во всяком собрании, как бы оно ни было разделено и взволновано, бывают мгновения, когда чувство личного достоинства заставляет умолкнуть страсти и соединяет самые противоположные мнения; к несчастью, эти мгновения часто очень коротки, и страсти слишком быстро берут реванш.

По предложению одного из членов левой, Лакруа, слово возвращается Рамону. «Если восемь тысяч человек, — продолжает он, — спешат предстать перед вами, то двадцать пять миллионов человек также ждут вашего решения. Законодательный корпус изменил бы самой священной из своих обязанностей, если бы не велел сложить у дверей этого зала оружие, находящееся в руках петиционеров».

Гаде утверждает, что разоружение совершенно неосуществимо, и пускается в длинный ряд рассуждений, доказывающих, что нельзя сделать ничего лучше, как благосклонно принять предложение Ласурса и Верньо. Но Сантер и его друзья,