История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Собрание постановляет, что депутация будет принята; ранее выпровожденные граждане возвращаются; они появляются у решётки, и их оратор, Югенен[92], начинает читать длинную и яростную речь, приготовленную в мастерской Сент-Антуанского предместья. Среди океана напыщенных фраз и классических реминисценций, где на каждом шагу всплывает имя Катилины, выделяются некоторые фразы, вроде следующих:

«Зачем нужно, чтобы свободные люди оказались доведены до жестокой необходимости обагрить свои руки кровью заговорщиков? Уже нельзя скрывать: заговор раскрыт, час настал, кровь прольётся, и дерево свободы, которое мы только что посадили, расцветёт в мире; разве у короля может быть иная воля, кроме воли закона? Народ тоже имеет волю, и его голова стоит не меньше, чем головы коронованных деспотов. Эта голова — родословное древо нации, и перед крепким дубом слабый тростник должен склониться...

Мы существенно жалуемся на бездействие наших армий и требуем, чтобы вы проникли в его причину; если оно проистекает от исполнительной власти, да будет она уничтожена! Кровь патриотов не должна литься ради удовлетворения гордости и честолюбия вероломного дворца Тюильри.

Один человек не должен влиять на волю двадцати пяти миллионов. Если мы из уважения оставляем его на его посту, то лишь при условии, что он будет исполнять его конституционно; если он от него отступит, он уже ничто для французского народа.....

Мы открыли вам наши сердца, давно изъязвлённые; мы надеемся, что последний крик, который мы к вам обращаем, отзовётся в ваших. Народ здесь, он ждёт в молчании ответа, достойного его верховной власти.

Эта петиция исходит не только от Сент-Антуанского предместья, но и от всех секций столицы и окрестностей Парижа.

Петиционеры этого адреса просят чести продефилировать перед вами»[93].

Эта петиция, настоящее объявление войны королевской власти, часто прерывалась рукоплесканиями левой и трибун[94]; но она, естественно, возбудила негодование всех людей порядка, которые не могли без содрогания слышать зловещие пророчества так называемых делегатов Сент-Антуанского предместья. Дюбайе требует слова тотчас после того, как оратор петиционеров произнёс свою последнюю фразу, бросил свою последнюю угрозу. «Но, — кричат ему, — председатель будет отвечать; вы можете говорить лишь после председателя». — «Я требую слова раньше», — возражает смелый депутат[95]. Собрание отказывает ему, и Франсе (де Нант) отвечает депутации несколькими туманными и банальными фразами, которым рукоплещут с обеих сторон, потому что они не имеют слишком ясного смысла:

«Граждане, — говорит председатель, — Национальное собрание и народ едины; мы хотим вашего блага, вашего счастья, вашей свободы, но мы хотим также и конституции[96]. Если существуют заговоры, мы расстроим их силой закона. Мы приглашаем вас, во имя отечества, к повиновению закону, который есть знак, наиболее уважаемый всеми народами, достойными свободы; мы приглашаем вас...»

«Никаких приглашений!» — кричат несколько депутатов[97].

«Национальное собрание всегда будет с удовольствием видеть вокруг себя граждан Парижа, ибо оно уверено в их патриотических чувствах и знает, что лишь опасности отечества могут возбуждать их тревогу. Оно примет во внимание петицию, которую вы только что ему представили, и приглашает вас на своё заседание»[98].

Дюбайе вновь требует слова против петиции, но ему отказывают. Матьё Дюма удаётся, несмотря на шум, произнести этот энергичный протест: «Во исполнение присяги законодателя и ради чести Национального собрания я требую, чтобы предварительный вопрос о допущении граждан был поставлен на голосование».

Пока петиционеры пересекают зал под рукоплескания трибун и левой, председатель ставит на голосование предварительный вопрос. Большинство его отвергает, и Собрание постановляет, что граждане Сент-Антуанского и Сен-Марсельского предместий будут допущены продефилировать перед ним. «Ну что ж! тогда я требую предварительного вопроса, — восклицает Жирарден, — по всем законам королевства!»[99]

Жирарден был совершенно прав. Никогда ещё нарушение законов, презрение и ненависть к королевской власти не проповедовались столь открыто. Собрание, допуская в своё лоно этих дерзких петиционеров и их эскорт, не давало ли этим речевым насилиям, которые вскоре должны были претвориться в насилия фактические, своего рода законное освящение? С этих пор демагогические заправилы узнали, какова сила сопротивления, которую большинство противопоставит осуществлению их замыслов; из этого первого успеха они отлично поняли, что большинство готово признать власть совершившегося факта, каков бы он ни был, лишь бы от него не требовали высказаться до события.

Но пока во дворе манежа и у подступов к Собранию бьют сбор, чтобы собрать армию мятежа, рассеянную по саду Тюильри, у решётки появляются другие депутации, ожидавшие чести быть допущенными. Их речи составляют странный контраст с угрозами, которые только что были столь терпеливо выслушаны. Они не поносят исполнительную власть, не докучают Национальному собранию яростными декламациями; они довольствуются клятвой в любви к отечеству и законам. — «Чего мы никогда не забудем, — говорят делегаты двух первых батальонов Жиронды, — так это того, что законы всегда должны быть в нашей памяти и дороги нашим сердцам; что вооружённая сила по существу своему повинуется. Мы никогда не забудем, что в свободной стране всякий гражданин, от солдата до генерала, должен идти прямо на врага, не поворачивая головы назад».

«Собрание с удовольствием выслушало выражение ваших чувств, — отвечает председатель. — Оно особенно заметило в них ту максиму: вооружённая сила по существу своему повинуется. Оно свидетельствует вам удовлетворение, испытанное им при этих святых словах».

Очевидно, этот ответ был обращён к предыдущим петиционерам; но какой позор для национального представительства — быть вынужденным облекать осуждение насилия в робкую похвалу умеренности!

Тише! шум барабанов и музыки возвещает прибытие торжествующего мятежа! вот он врывается в святилище закона!

Во главе кортежа торжествующе шествуют Сантер и Сент-Юрюж. Бывший маркиз и пивовар, войдя, становятся у подножия трибуны, чтобы направлять дефиле.

За ними теснится огромная толпа мужчин, женщин и даже детей, которых матери ведут за руку. Одни безоружны, другие потрясают саблями, пиками, топорами, косами, тесаками, сапожными ножами, ножами, железными остриями, даже пилами, насаженными на концы длинных палок. Кое-где среди этой беспорядочной толпы виднеются взводы национальной гвардии, которые своим присутствием как бы освящают эту странную сатурналию.

Толпа подпевает музыкантам, играющим мотив «Ça ira»; беспрестанно слышатся крики: «Да здравствуют патриоты! Долой вето!» Дефилируют самые странные, а порой и самые угрожающие эмблемы. Двое несут на концах пик: один — старые штаны с надписью «Да здравствуют санкюлоты!» — то было знамя парижской нищеты; другой — телячье сердце, всё окровавленное, с девизом «Сердце аристократа!» — то было грубо ясное объявление желаний некоторого числа бунтовщиков. Но, как говорит «Монитёр», разные члены