История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

вероятно, теряли терпение от слишком долгого ожидания, ибо председатель прерывает оратора левой, во второй раз объявляя, что петиционеры настойчиво просят допустить их[78]. Собрание вновь не удостаивает внимания требование, которое обращает к нему мятеж, воющий у его дверей. Гаде продолжает критиковать постановление директории, которое, как он утверждает, стало известно в предместьях лишь тогда, когда сборище уже образовалось и было готово двинуться; он заключает требованием немедленного допущения петиционеров.

«Это очевидно, — восклицает Жокур, — те, кто их привёл, не могут их отослать»[79].

Несколько членов с разных сторон ещё просят слова, но Собрание объявляет прения закрытыми.

Новое происшествие усиливает беспорядок и смятение. Петиционеры настолько уверены, что их числу и оружию нельзя ни в чём отказать, что для них закрытие прений равнозначно удовлетворению их просьбы. Они входят в зал и появляются у решётки прежде, чем какой-либо декрет их туда допустил. Среди перекрёстных протестов председатель бессилен добиться тишины; он покрывает голову, и на несколько минут заседание прерывается. Конституционные депутаты устремляются к трибуне, другие, стоя у своих скамей, взывают к бюро, чтобы оно охранило неприкосновенность святилища закона; некоторые представители, без сомнения друзья делегатов мятежа, идут им навстречу и после короткого объяснения добиваются от них, чтобы они подождали входить, пока это позволит Национальное собрание.

Пока слишком нетерпеливых петиционеров провожают обратно в залу ожидания, скажем несколько слов о том, что происходило снаружи за те час или два, что сборище наводнило подступы к манежу и Собрание с лихорадочной тревогой обсуждало, какого поведения держаться в этих серьёзных обстоятельствах. Задержанная у подножия лестницы, ведшей в зал заседаний, толпа не переставала расти. Ей невозможно было отступить, ибо вновь прибывавшие всё время напирали на тех, кто остановился. По счастью, недалеко от двора Фельянов был довольно обширный сад, принадлежавший старому монастырю капуцинов; он на миг послужил отводом; но едва он наполнился, искавшие в нём убежища оказались заперты. То были главным образом национальные гвардейцы и санкюлоты, принёсшие тополь, предназначенный украсить террасу Фельянов. Не зная, что делать до дефиле, они посадили дерево свободы и отпраздновали Клятву в Зале для игры в мяч в капуцинском огороде[80].

Между тем опасность быть раздавленными становилась всё более близкой для первых петиционеров, чувствовавших, как за ними поднимается народный прилив. Поставленные во главе сборища, у подножия лестницы, ведшей в зал заседаний, Сантер, Сент-Юрюж, Александр и другие вожди ничего не могли ни предотвратить, ни направить. Тем временем массы мужчин, женщин, детей, вооружённых и безоружных, теснились в узком дворе манежа, у стены, отделявшей его от террасы Фельянов. В этой стене была проделана дверь для нужд Собрания; но её заперли с самого утра, и её охранял отряд национальной гвардии, выдвинутый начальником четвёртого легиона Манда[81]. Толпа громкими криками требует открыть эту дверь. Три муниципальных чиновника — Буше-Рене, Буше Сен-Совёр и Муше, — находившиеся тогда на террасе Фельянов, прибегают и объявляют через окошечко скопившимся массам, что, хотя у них нет никакой власти внутри дворца, они сейчас узнают, кто отдал распоряжение, и постараются добиться его отмены. Они обращаются сначала к командиру отряда, стоящего на террасе; тот отсылает их к генеральному командующему, который должен быть у короля. Они сделали несколько шагов к Тюильри, как вдруг, услышав удвоившиеся вопли черни, оборачиваются и видят, что к двери подвезены пушки, направленные на угрожающих ей граждан[82]. По их настояниям пушки отодвигают на несколько шагов, и Муше заклинает толпу потерпеть, пока он и его коллеги не добьются открытия двери, отделяющей её от террасы, а следовательно, и от сада[83].

Три муниципала, войдя во дворец, принимаются искать генерального командующего, которого нигде не находят, и добираются до королевской опочивальни. Людовик XVI тотчас принимает их и спрашивает, каково положение Парижа. Муше описывает тщетные попытки остановить сборище предместий, излагает, сколь опасно было бы раздражать толпу, наводя на неё пушки, и заключает просьбой, чтобы Его Величеству угодно было отдать необходимые приказы, дабы сад Тюильри, открытый утром и внезапно закрытый, был, как обыкновенно, отдан публике[84], ибо, прибавляет он, граждане, идущие законно, не могут не оскорбиться, видя себя подозреваемыми в дурных намерениях[85].

— Ваш долг, — говорит король, — заставить исполнять закон.

Но вместо того чтобы удалиться после этого ответа, три муниципальных чиновника настаивают:

«Если приказ открыть дверь, которого мы испрашиваем, — говорит Муше, — не будет отдан, есть опасение, что её выломают»[86].

— Если вы считаете это необходимым, — отвечает король, — велите открыть дверь Фельянов, и пусть они продефилируют вдоль террасы и выйдут через двор Конюшен. Впрочем, договоритесь с генеральным командующим национальной гвардией и сделайте так, чтобы общественное спокойствие не было нарушено. Ваш долг — блюсти за этим[87].

Не заботясь более о поисках неотыскиваемого генерального командующего, три муниципала бегут отнести королевский приказ отряду, удерживающему народ у двери террасы. Но приказ был уже не нужен: дверь только что была выломана[88]. Была ли она выбита бревном[89] или просто поддалась давлению толпы? Это нельзя утверждать с уверенностью. Как бы то ни было, тот факт, что первое насилие было совершено задолго до выхода петиционеров из Собрания, — факт, отрицаемый или замалчиваемый историками, стремящимися представить день 20 июня настоящей идиллией в действии, — этот факт неоспорим.

Большая часть толпы, сопровождавшей мятеж из чистого любопытства, праздности или даже увлечения, рассыпалась по саду, довольная возможностью на досуге отдохнуть от усталости. Казалось, она уже не помышляла входить, волей или силой, ни к представителям народа, ни к королю, и ничего не было бы легче, чем помешать уже почти рассеявшемуся сборищу образоваться вновь. Но это не входило в расчёты заправил, и день должен был стать полным. Поэтому, когда, как мы сейчас увидим, голова колонны, оставшаяся во дворе Фельянов, получила позволение продефилировать перед Собранием, барабанщики батальона Кенз-Вен ударили сбор; вся толпа, рассеянная по саду Тюильри, поспешила собраться, и начался второй акт этой драмы, которая каждое мгновение могла обратиться в ужаснейшую трагедию.

Национальное собрание ничего не знало о том, что происходило снаружи. Оно по-прежнему считало себя под давлением десяти-пятнадцати тысяч вооружённых людей. Внезапное появление петиционеров распространило страх среди некоторого числа его членов. Председатель старается извинить его, говоря, что оно было следствием ошибки, вполне понятной среди столь великого волнения[90]. «Депутация не явилась сама собой, — прибавляет Лакруа, — её позвал какой-то растерявшийся пристав; это настолько верно, что можно было видеть, как граждане удалились, как только ошибка была обнаружена; поэтому Собрание должно спокойно решить,