История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Дефиле длится более часа. Патриотические танцы по временам разнообразят зрелище, предлагаемое парижской чернью депутатам Франции; импровизированные ораторы хотят дать образчики своего красноречия; но Сантер, вождь манифестации, хорошо знающий, что визит в Собрание должен быть лишь прелюдией к другому визиту, спешит положить конец этим происшествиям, произнося зычным голосом: «Вперёд, марш!»

По окончании дефиле генерал бунтовщиков благодарит представителей народа за знаки дружбы, оказанные гражданам Сент-Антуанского предместья, и просит их принять знамя в свидетельство их признательности. Затем он бежит со своим неразлучным сообщником, бывшим маркизом де Сент-Юрюжем, догонять своих людей на площади Карусели.

Собрание, полагая, что всё кончено, закрывает заседание. Тогда было половина четвёртого.

Войдя через дверь Фельянов, кортеж выходил через двор манежа; из этого длинного и узкого двора он мог вернуться на улицу Сент-Оноре, мог также, поскольку ему не противопоставляли никакого препятствия, пройти в дверь, которая в конце этого двора сообщалась с садом Тюильри, проследовать вдоль фасада дворца, выйти через решётку Королевского моста и подняться по набережным. Именно этот последний путь он и избрал.

Кто ему его указал? Вероятно, неутомимый Муше, которого мы вновь встречаем здесь, опоясанного шарфом, обращающегося с речами к своим друзьям-предмещанам, отдающего приказы национальной гвардии, направляющего ход манифестации и размножающегося, чтобы придать себе смехотворную значимость[100].

Вдоль фасада Тюильри были выстроены батальоны национальных гвардейцев, образуя фронт знамён; кортеж дефилировал перед ними. Проходя под королевскими окнами, он издавал свои обычные крики: «Да здравствует нация! Да здравствуют санкюлоты! Долой господина и госпожу Вето!»[101] Что до национальных гвардейцев, то, смотря по духу, господствовавшему в разных батальонах, они выражали манифестации своё одобрение или порицание: одни сняли штыки, другие отказались это сделать, некоторые дошли до того, что отдавали воинские почести этой беспорядочной толпе.

В эту минуту всё казалось довольно спокойным и внутри, и вне дворца; видя, что кортеж направляется к набережным, не пытаясь проникнуть в Тюильри, все чувствовали, как рассеиваются опасения. Король, его семья и всё их окружение были совершенно спокойны. То же было и с лицами, наблюдавшими из сада и от подступов к Собранию за движением сборища[102].

Но вдруг толпа, вместо того чтобы следовать по набережной, появляется перед калиткой Карусели, охраняемой отрядами батальонов Сент-Антуанского предместья и Пти-Пер. С первого мгновения дефиле через Национальное собрание командир батальона Валь-де-Грас Сен-При отправил свои две пушки с артиллеристами на площадь Карусели[103], и так как эта площадь не составляла части королевского жилища[104], их впустили туда без противодействия. Быть может, именно из-за их введения кортеж, выйдя из сада, нашёл у калиток странное распоряжение: «Впускать всех вооружённых лиц, каким бы оружием они ни обладали, и не впускать тех, у кого нет оружия»[105]. Но безоружные последовали за потоком вооружённых санкюлотов и проникли вместе с ними на Карусель, несмотря на сопротивление национальных гвардейцев.

Между тем ничего не было бы легче, чем помешать толпе войти на Карусель, а оттуда во дворец. Генеральный командующий имел в этот миг значительные силы: десять батальонов в саду, два других на террасе у воды, четыре на площади Людовика XV, пять на площади Карусели и, наконец, внутри Тюильри — один батальон, два караула, сменяющийся и сменяемый, и сто конных жандармов[106]. С таким количеством войск, при надлежащем их расположении, можно было без труда охранять все подступы к королевскому жилищу и держать закрытыми все дворы и все двери. Но Раменвилье оставался в течение всего события в полнейшем бездействии, приводя тот довод, что, поскольку мэр позволил, а король не отказал в допущении двадцати петиционеров, он не мог взять на себя объявление военного положения против их эскорта. К тому же, как он утверждал позднее[107], во дворце находилось около десятка муниципальных чиновников, с шарфами и без шарфов, отдававших приказы с согласия короля или без оного; ему не подобало вступать с ними в спор о полномочиях.

Как бы то ни было, даже взломав решётку сада и калитки Лувра, народная масса, казалось, не имела намерения нарушить жилище короля. Уже через площадь Карусели она достигала улицы Сен-Никез, как будто собираясь вступить на неё и вернуться в свои кварталы, поднявшись по улице Сент-Оноре. Полковник Рюльер, стоявший с двумя эскадронами 29-й дивизии жандармерии перед Тюильри, лицом к особняку Лонгвиль, настолько был уверен, что всякая опасность миновала, что спешился, позволил части своих людей сделать то же и ушёл с приятелем беседовать в королевский двор, находившийся внутри дворца[108].

Но вот внезапно кортеж останавливается. Площадь Карусели в 1792 году была довольно мала и сильно загромождена постройками. Поэтому она скоро наполняется, ибо никто с неё не уходит, и вся толпа, только что продефилировавшая перед Собранием, проникает туда через калитки Карусели и скопляется на ней. Вскоре под давлением агитаторов народная масса оживляется и издаёт нестройные крики, которые не замедляют превратиться во властные требования, в яростные понуждения.

Группа примерно из сорока санкюлотов появляется у дверей королевского двора: «Мы хотим войти, — говорят они, — и войдём; мы не желаем королю зла, и никто не может помешать нам дойти до него»[109]. Верные своему распоряжению, двое часовых-жандармов скрещивают штыки, не отвечая. Бунтовщики удаляются, не без угроз солдатам — кто тесаком, кто ружьём или пикой[110]. Но немного спустя те же или другие вместо них возвращаются, всё так же требуя впустить их. Именно из-за этой настойчивости остававшаяся открытой дверь закрывается, как и калитка.

Тревога велика среди национальных гвардейцев и жандармов, обязанных защищать дворец. «Мы скорее погибнем, чем впустим их», — говорят одни. — «Но у нас нет приказов, — говорят другие, — и нет офицеров, которые бы нами командовали»[111]. Несколько человек кричат «к оружию!» и строятся в колонну у двери[112]. «А нам, — спрашивает полковника Рюльера один капитан жандармерии, — что нам делать?» — «У меня нет приказов, — отвечает тот, — но я полагаю, что войско здесь для того, чтобы поддерживать национальную гвардию»[113]. Подполковник жандармерии Карль, заметив Раменвилье, спрашивает его, что ему делать с двумястами человек, которыми он командует. «Надобно снять штыки!» — «Почему же, — отвечает Карль, — мне не прикажут сразу отдать шпагу и снять штаны?» При этом ответе генеральный командующий поворачивается спиной и быстро исчезает[114].

Между тем чернь скоплялась у подступов к королевской двери, колотила в неё, вопила: «Мы всё