История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

среди более причудливого беспорядка[133]; будто если некоторые лица, в виде исключения, и имели вид, что посягают на жизнь короля, то одно то, что они его не убили, доказывает, что никто об этом и не помышлял. «Это было бы очень легко, — говорит г-н Мишле[134]: — у короля было мало людей вокруг, и некоторые из нападавших, имея пистолеты, могли поразить его на расстоянии».

Что массы, увлечённые несколькими заправилами в неприкосновенное жилище Людовика XVI, вошли туда без злых намерений; что множество этих женщин, детей, праздных людей, пришедших лишь из любопытства, не подозревали, что совершают национальное преступление, оскорбляя монарха у него дома, — да, это кажется нам неоспоримым. Но не менее бесспорно и то, что некоторые негодяи, находившиеся в толпе, только и желали опередить навеки омерзительное дело, совершённое 21 января; что цареубийство было сделано невозможным единственно мужеством короля и тех, кто его окружал[135]. У убийц те же инстинкты, что у некоторых хищных зверей: они не смеют нападать на того, кто смотрит им в лицо, и бросаются лишь на тех, кто сам отдаёт себя.

Большая зала Ой-де-Бёф уже около часа служит театром невыразимого смятения. Никто — ни высшие офицеры, окружающие короля, ни муниципальный чиновник Муше, прибежавший, как он говорит в своём донесении, для поддержания благопристойности, — никто не может добиться, чтобы его выслушали; один лишь мясник Лежандр получает минуту тишины, когда так обращается к королю: «Милостивый государь!..» И так как Людовик XVI, ошеломлённый непривычным обращением, делает жест: «Да, милостивый государь, — продолжает Лежандр, — слушайте нас, вы созданы, чтобы нас слушать. Вы вероломны; вы всегда нас обманывали; вы и теперь нас обманываете, но берегитесь; мера переполнена, и народ устал быть вашей игрушкой!» Затем второстепенный трибун принимается читать некую петицию, набитую обвинениями, ложью, угрозами, написанную и произносимую, разумеется, от имени народа. Монарх с удивительным спокойствием отвечает: «Я сделаю то, что конституция и декреты повелевают мне делать»[136]. Это твёрдое и достойное заявление вызывает новые вопли: «Долой короля!»[137] «верните министров! закон против священников! закон о лагере двадцати тысяч! к чёрту вето!» Муше, неутомимый и неизбежный Муше, хочет говорить; он пробрался к амбразуре окна, где находится Людовик XVI; приподнятый на плечи двух граждан, он ссылается на своё звание муниципального чиновника, но его шарф уважают так же мало, как и его красноречие[138].

Один человек нёс на конце шеста красный колпак; он опускает его в сторону короля, как бы поднося ему; Людовик XVI делает знак, который Муше считает понятым; тот хватает колпак и надевает его несчастному монарху, который немедленно покрывает им голову[139]. При этом странном зрелище толпа разражается рукоплесканиями; она кричит: «Да здравствует нация! да здравствует свобода!» и даже «Да здравствует король!» Но это последнее восклицание вышло не из всех уст, как утверждает Муше в своём донесении. Правда, муниципальный чиновник Патри позже утверждал, что, если бы король не протянул руку, чтобы взять красный колпак, от него не потребовали бы надеть его на голову. Но это далеко не достоверно, ибо, если верить другому свидетелю, храброму гренадеру Бидо, стоявшему рядом с Его Величеством во время этой сцены, из толпы слышались слова, достаточно указывавшие, до чего могло бы дойти насилие: «Хорошо сделал, чёрт возьми, что надел его, а то мы посмотрели бы, что из этого вышло… и, чёрт возьми, если он не утвердит декреты о неприсягнувших священниках и о лагере двадцати тысяч, мы будем приходить каждый день, и именно этим мы его доймём и сумеем заставить нас бояться»[140].

Какая-то женщина привлекает взоры короля, потрясая шпагой, увитой цветами и увенчанной кокардой. Муше делает женщине знак, и украшенная цветами шпага переходит в руки монарха, который взмахивает ею под восторженные крики толпы: «Да здравствует нация!»[141] Сам Людовик XVI повторяет этот крик; он уверяет, что искренне желает счастья народу, и заявляет о своей нерушимой привязанности к конституции[142]. Тщетно со всех сторон вновь требуют отмены вето, возвращения министров-патриотов: монарх остаётся безмолвен по этим двум пунктам. Если действительно хотели, как говорит г-н Мишле[143], устрашить его, обратить его страхом, то это не удалось; твёрдый в своём человеческом достоинстве, как и в своей королевской вере, внук Генриха IV и Людовика XIV, не уступив 20 июня, стяжал себе право на восхищение истории, которое никогда не может быть честно у него оспорено.

Однако, поскольку государь не давал черни того, чего заправилы заставляли её требовать, положение становилось безвыходным; крики следовали за криками, угрозы за угрозами, толпа за толпой. Муше предлагает королю выйти на террасу, чтобы говорить с народом и быть лучше услышанным[144]; другой муниципал, Гю, советует ему перейти в соседнюю комнату; Людовик XVI отвечает: «Мне и здесь хорошо[145], я хочу остаться». Без сомнения, он не доверял ни тому, ни другому из этих муниципалов, слишком подозреваемых в якобинстве. Несмотря на открытие галереи[146], жара была чрезмерна[147]. Один национальный гвардеец, которому друзья передавали из рук в руки бутылку вина и стакан, замечает, что лицо короля обливается потом.

«Государь, — говорит он ему, — вы, должно быть, очень хотите пить, ибо я умираю… Если бы я осмелился вам предложить… Не опасайтесь ничего, я честный человек, и, чтобы вы пили без опасения, я выпью первым, если вы мне позволите».

— Да, друг мой, я выпью из вашего стакана, — отвечает Людовик XVI и под рукоплескания толпы восклицает: «Народ Парижа, я пью за твоё здоровье и за здоровье французской нации!»[148]

В тот же миг во дворец поспешно входили несколько депутатов, узнавших о нарушении королевского жилища. У них не было и не могло быть никакого официального поручения, ибо Собрание не сочло нужным принять предложение, сделанное Верньо несколькими часами ранее, — отправить к королю постоянную депутацию из шестидесяти членов. Бросаясь сквозь толпу, переполняющую лестницы и покои, они с величайшим трудом добиваются, чтобы их узнали, выслушали, стали уважать. Наконец, после тысячи усилий, они достигают дверей залы Ой-де-Бёф. Верньо, Иснар — два самых популярных члена левой — прокладывают себе путь. Даверуль, Блан-Жилли — два члена правой — их сопровождают. Даверуль, личный друг Лафайета, отстраняет бунтовщиков, ближе всего стоящих к Людовику XVI, восклицая: «Вы приблизитесь к королю, лишь перешагнув через мой труп!»[149] Иснар, приподнятый несколькими национальными гвардейцами так, чтобы возвышаться над толпой, заклинает её удалиться, но его прерывают: хотят прежде добиться отмены вето, возвращения министров. «Если бы то, чего вы требуете, было вам дано в эту минуту, — говорит он,