История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Начальник второго легиона Аклок приглашает присутствующих муниципальных чиновников пойти предложить гражданам, наполняющим площадь Карусели, выбрать человек двадцать безоружных, если они имеют представить королю адрес; этих двадцать делегатов он обещает сам провести к Его Величеству и заранее заявляет, что уверен, что они будут хорошо приняты им[116]. Вследствие этого калитку открывают. Муниципалы обращаются к толпе: «Вы не должны проникать с оружием к королю; двор дворца составляет часть его жилища… Король примет вашу петицию, но в формах, предписанных законом. Где ваши двадцать безоружных депутатов? Пусть подойдут и войдут одни»[117]. Является человек тридцать; не считая, муниципальные чиновники вводят их, как будто это и есть требуемая депутация, и калитка тотчас закрывается жандармерией[118].

С начала дефиле канониры четырёх батальонов Сент-Антуанского и Сен-Марсельского предместий выстроились со своими орудиями в глубине Карусели, перед особняком Лонгвиль[119]. Сен-При, выйдя из Собрания, куда батальон Валь-де-Грас увлёк его силой, хочет собрать своих людей и останавливает их на набережной. Он посылает своим артиллеристам приказ покинуть Карусель и привести к нему орудия, но канониры отказываются повиноваться. Второй командир Леклерк прибегает и повторяет то же приказание — новый отказ. Более того, сам батальон, заряжая ружья вопреки противоположным приказам, увлекает своего начальника на площадь Карусели и занимает позицию возле пушек. Сен-При ещё пытается успокоить свою взбунтовавшуюся часть; он приказывает лейтенанту канониров выдвинуть орудия вперёд и идти в направлении Гобеленов. «Нет! — восклицает офицер, — мы не уйдём; мы не затем сюда пришли; Карусель взята, нужно, чтобы и дворец был взят. В первый раз канониры Валь-де-Грас идут в поход; они не какие-нибудь… И мы ещё посмотрим!.. Ну! ко мне, канониры… прямо на врага!»[120] И канониры, национальные гвардейцы, чернь — всё устремляется в направлении Тюильри.

В то самое мгновение, когда массы уже готовы начать осаду Королевской двери, когда наведены пушки предместий, изнутри двора раздаётся крик: «Не стреляйте, открывают!» И действительно, обе створки двери поворачиваются на петлях и дают проход толпе, которая с яростью врывается в королевский двор[121]. Но последнее препятствие может остановить поток: решётка находится в конце двора, под сводом, ведущим к большой лестнице; начальники легионов Аклок, Манда, Пинон, командир батальона Ванотт стараются закрыть эту решётку, зовут на помощь канониров и егерей из состава сменяющегося караула, прибывшего несколько часов назад и рассыпанного по двору; но те отказываются слушать голоса своих начальников.

«Уверены ли вы, — восклицает Пинон, — что среди тех, кто является, не замешаются люди, способные покуситься на жизнь короля?» — «Лучше, — отвечают ему, — чтобы был убит один человек, чем мы». — «Вы, значит, хотите дать нас перерезать?» — кричат канониры, мешая своим офицерам противопоставить толпе это последнее препятствие.

Вторжение столь стремительно, что одну из пушек батальона Валь-де-Грас переносят на руках до третьей комнаты дворца, в Швейцарскую залу; но там она застревает в двери и мешает идущим следом проникнуть дальше. Это происшествие лишь разжигает ярость народа, среди которого распространяется слух, что найдено орудие, готовое встретить его картечью. Всё скоро разъясняется благодаря муниципалам Буше-Рене и Муше, которые упрекают канониров в излишнем усердии, заставляют ударами топора освободить дверь и спустить пушку к подножию лестницы; она осталась там до самого очищения дворца[122].

Обращаясь с Тюильри, как с городом, взятым приступом, опрокидывая всё, что противится её проходу, вторгающаяся чернь проникает до залы Ой-де-Бёф, двери которой закрыты и входа в которую она с громкими криками требует.

В этой зале находились король, трое его министров — Больё, Лажар и Террье, маршал де Муши, два жандармских офицера, один-два кавалера ордена Святого Людовика, начальник легиона Лашене и, наконец, несколько простых волонтёров национальной гвардии — Фонтен, Госсе, Бидо, Лекрознье, Гибу.

Госпожа Елизавета, не покидавшая брата, с трепетом слушает страшный шум, которым возвещает о себе народное вторжение, и вся в слезах заклинает национальных гвардейцев защитить короля.

В этот миг стучат в другую дверь, не в ту, за которой воет чернь. Неужели снова враг? Нет, это Аклок и адъютант Буавен, которые по внутренним лестницам спешат с подкреплением из национальных гвардейцев защитить короля или умереть с ним. Они называют себя; им открывают. Аклок бросается к монарху, обхватывает его руками и, умоляя показаться народу, клянётся погибнуть скорее, чем допустить, чтобы тот претерпел малейшее оскорбление[123].

Дверь, единственно отделяющая Людовика XVI от вторгающихся, всё сильнее сотрясается от ударов топоров и ружейных прикладов. Одна из филёнок падает. Пики, палки, штыки угрожают грудям храбрых гренадеров, бросившихся перед государем. «Государь, — восклицает один из них, — не бойтесь!» — «Нет, — отвечает монарх, героический в это мгновение[124], — нет, я не боюсь; положите руку мне на сердце — оно чисто»[125]; и, схватив руку национального гвардейца, он с силой прижимает её к своей груди. Затем, решившись последовать совету, данному Аклоком, он приказывает впустить народ. Егерь Фонтен отодвигает нижний засов, швейцарец — верхний[126], и тотчас, как только дверь открыта, двадцать или тридцать человек вбегают. «Граждане, — кричит им Аклок, — признайте вашего короля, уважайте его; закон вам это повелевает; я погибну, мы все погибнем скорее, чем допустим, чтобы его неприкосновенности был нанесён малейший ущерб».

При этих словах, произнесённых твёрдым голосом, народное вторжение останавливается на несколько секунд[127]; этим мгновением передышки пользуются, чтобы провести короля в амбразуру окна, на скамью которого он поднимается[128]. Толпа продвигается и вскоре наполняет большую залу Ой-де-Бёф, которая почти целиком ей оставлена. «Чего вы хотите? — говорит Людовик XVI с удивительным спокойствием. — Я ваш король. Я никогда не отступал от конституции»[129].

Но голос его теряется среди воплей. Со всех сторон раздаются крики: «Долой господина Вето!»[130] «к чёрту вето!», произносимые с оскорбительными угрозами людьми, вооружёнными ружьями и пистолетами[131]. Ежеминутно из огромной толпы поднимаются грубые требования: «Возвращение министров-патриотов — он должен это подписать! мы не выйдем, пока он этого не сделает!» Большая зала представляет зрелище океана голов, рук, пик, сабель, который, кажется, волнуем вечным приливом и отливом и над которым всплывают ужасные трофеи, уже пронесённые через Национальное собрание[132].

Некоторые историки, чтобы опровергнуть, быть может, преувеличенные утверждения ультрароялистов, Пельтье и других, сами увлеклись странными оценками в противоположную сторону. Вопреки фактам, которыми полны подлинные протоколы, эти писатели не боятся заявлять, будто никогда ещё не проявлялись столь безобидные намерения