История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
[39] Один депутат от Йонны, Лоро, опубликовал, в частности, в «Journal des Débats et Décrets», № 268, стр. 303, следующую статью, которая была призывом к закону и здравому смыслу; к сожалению, она не была услышана:
«Король был вчера насильственно застигнут в своём дворце сборищем столицы. Разве исполнительная власть не принадлежит всему королевству? Разве королевство не вверило её городу Парижу, под надзор национальной гвардии? Был нарушен залог, вверенный департаментами, значит, были нарушены их права, национальное достоинство и закон.
Честь и слава парижскому департаменту! Я видел, как он поднялся в Национальном собрании на высоту своих функций; я видел, как он подвергал себя опасности ради спасения отечества и закона. Какой великий пример он подал!
Пусть Париж сумеет остановиться на демаркационной линии, отделяющей свободу от распущенности, пусть он оставит свои клубы и своих бунтовщиков, пусть он вернётся к своим искусствам и своей промышленности!
Эта заботливость есть мой долг, ибо я депутат; наши департаменты страдают от волнений Парижа; его движения влияют на них; они могут быть счастливы только его счастьем; пусть же он приложит старание к тому, чтобы сделать счастливыми себя и нас, ибо это неразделимо!»
[40] См. письмо председателя секции Гобеленов председателю Собрания от 22 июня («Journal des Débats et Décrets», № 270, стр. 317).
[41] Луи Жильбер Кахье до Революции был адвокатом в Парламенте. Он был арестован 1 сентября 1792 года по предложению Робеспьера, в тот самый момент, когда, вследствие декрета, распустившего мятежную коммуну, он только что вернулся к своим муниципальным обязанностям («Парламентская история», т. XVII, стр. 356); он избежал сентябрьских убийств благодаря заступничеству своей секции (Гранж-Бательер), а затем был заключён в тюрьму как подозрительный во время революционной бури. При Консульстве Кахье вступил в ряды магистратуры и стал членом Кассационного суда. Он умер 11 апреля 1832 года в возрасте 70 лет. Его не следует смешивать с Кахье де Жервилем, который был министром Людовика XVI и с которым он даже не состоял в родстве.
[42] Предложение Кахье было представлено генеральному совету 23 июня. Было приказано его напечатать, а возобновление прений было назначено на 6 июля. В тот день дебаты были долгими и оживлёнными. Конституционалисты одержали верх и добились передачи предложения Кахье в муниципальный совет для применения закона от 9 октября 1791 года о Клубах. Это было всё, что мог сделать генеральный совет коммуны, но это было, очевидно, ещё одним осуждением событий 20 июня, за которые генеральный совет таким образом делал солидарными якобинцев и другие народные общества столицы.
[43] Уже 24 июня петиция, названная впоследствии «петицией двадцати тысяч», хотя она была далека от того, чтобы собрать такое число подписей, циркулировала по Парижу из дома в дом. Из ста тринадцати нотариусов только четырнадцать отказались принимать подписи из боязни скомпрометировать себя. В течение всего террора подписание или организация подписания «петиции двадцати тысяч» было почти непростительным преступлением.
[44] «Moniteur» от 27 июня 1792 года даёт лишь резолютивную часть этого постановления, начинающуюся словами: «Король будет поблагодарён». Нам посчастливилось найти не только официальный и полный текст этого документа, но также и текст обращения, которое одновременно было отправлено королю мужественной директорией. Эти два документа заслуживают быть сохранёнными для истории, потому что они представляют собой самый интересный образец провинциальной реакции, проявившейся в подавляющем большинстве департаментов при известии о событиях 20 июня. Они являются самыми красивыми дворянскими грамотами, на которые могут ссылаться потомки тех, кто имел честь поставить под ними свою подпись.
«Обращение директории департамента Соммы к королю французов.
Государь,
Мы только что прочитали в публичных газетах о бедственных событиях 20-го сего месяца и немедленно направляем к Вашему Величеству депутатов. Мы возобновляем в ваших руках клятву, которую мы столько раз давали, быть свободными благодаря Конституции, уважать и защищать короля, которого она нам дала и который, как и мы, поклялся её поддерживать.
Толпа, введённая в заблуждение несколькими мятежниками, вопреки закону взялась за оружие; она осмелилась, вопреки закону, в беспорядке устремиться к вам и проникнуть в ограду, которая должна была быть неприкосновенной; магистраты, трусливые или вероломные, приказали открыть ей вход; она говорила с вами от имени народа, против законного осуществления вами права утверждать или приостанавливать декреты и против столь же конституционной отставки министров, которых вам дала опасная фракция. Она осмелилась...! Нет, государь, это не парижский народ, ещё менее — французский народ; нет, это не желания народа были вам выражены ничтожной частью этого огромного народа, рассеянного по всем областям империи; французский народ вам верен, он поклялся поддерживать Конституцию, он признал, он признаёт вас своим наследственным представителем, он не желает, чтобы его король мог быть унижен или оскорблён жителями парижских предместий, ни чтобы он был стеснён угрозами мятежников или каким-либо иным действием, какого бы то ни было рода, при осуществлении прав, которые Конституция ему гарантирует.
Среди оружия, которое вас теснило, ваше сердце, государь, не дрогнуло; наши сердца разрывались при рассказе об этом преступлении.
Мы поздравляем вас, государь, поздравляем всю нацию с мужеством её представителя; Конституция была бы разрушена, если бы вы перестали быть свободным.
Продолжайте, государь, поддерживать Конституцию, защищая её оружием от внешних врагов, сохраняя её внутри страны осуществлением всех прав, которые нация вам вверила.
Национальное собрание, без сомнения, примет все необходимые меры для ограждения Вашего Величества от опасностей, которым мятежники хотели бы вас ещё подвергнуть, для рассеяния всех заговоров, для наказания главных виновников; мы будем содействовать ему всеми нашими силами; мы привели в состояние постоянной реквизиции все национальные гвардии департамента Соммы; отечество