Маоисты в Индии. Сборник переводов о движении наксалитов - Хатчисон

Поначалу товарищи из НОПА просто наблюдают за танцорами, стоя поодаль со своими автоматами. Но затем — один за другим, будто утки, которым невтерпёж стоять на берегу и просто смотреть, как плавают другие утки,— они подходят ближе и тоже принимаются танцевать. Вскоре образуются уже целые ряды оливково-зелёных танцоров, кружащихся вместе со всеми другими цветами. А потом, когда сёстры и братья, родители и дети, и друзья, которые не виделись месяцами, годами, встречают друг друга, эти ряды ломаются и перестраиваются, оливковая зелень перемешивается с кружащимися сари, тонет в цветах, барабанах и чалмах. Поистине, это Народная Армия. По крайней мере, сейчас. И слова товарища Мао о том, что партизаны — это рыба, а народ — вода, в которой она плавает,— являются правдой в самом буквальном смысле.

Председатель Мао. Он тоже здесь. Быть может, ему немного одиноко, но и он тут присутствует. Его фотография — на красном полотняном экране. Там есть и Маркс. И Чару Мазумдар, основатель и главный теоретик наксалитского движения. Его колкая риторика превращает в фетиш насилие, кровь и мученичество, в ней используется столь резкий язык, что это почти граничит с призывами к геноциду. Стоя здесь в день Бхумкала, я невольно думаю, что его анализ, жизненно важный для самой структуры этой революции, вместе с тем очень далёк от её эмоциональности, от её фактуры. Когда он говорил, что только «кампания по уничтожению» сможет породить «нового человека, который бросит вызов смерти и освободится от всех своекорыстных мыслей», то мог ли он вообразить, что его мечты лягут на плечи этого древнего народа, танцующего всю ночь напролёт?

Всему, что здесь происходит, очень вредит то, что единственное, что доходит отсюда во внешний мир,— это жёсткая, несгибаемая риторика партийных идеологов, порождённая полным трудностей прошлым. Когда Чару Мазумдар произнёс свою знаменитую фразу: «Китайский председатель — это наш председатель, китайский путь — это наш путь»,— то он готов был расширить своё утверждение вплоть до того, что наксалиты хранили молчание, когда генерал Яхья Кхан творил геноцид в Восточном Пакистане (Бангладеше), потому что в ту пору Китай был союзником Пакистана. Молчание было ответом и Красным Кхмерам и их массовым расстрелам в Камбодже. Молчание окружало и вопиющие перегибы китайской и русской революций. Молчание — вокруг Тибета. Внутри самого движения наксалитов тоже случались страшные перегибы, и многое из того, что они творили, невозможно оправдать. Но разве может что-нибудь сравниться с отвратительными достижениями Конгресса и БДП в Пенджабе, Кашмире, Дели, Бомбее, Гуджарате… И всё же, невзирая на эти ужасающие противоречия, во многом из того, что писал и говорил Чару Мазумдар, он оказался настоящим провидцем. Партия, которую он основал (как и многие отколовшиеся от неё группировки), сохранила его мечту о революции — она до сих пор живёт и крепнет в Индии. Представьте себе общество без такой мечты! Уже за одно это мы не можем судить его чересчур сурово. В особенности, пока мы сами барахтаемся в пелёнках из благостной чепухи Ганди о превосходстве «пути ненасилия», из его представлений об опеке: «Богачу останется его богатство, из которого он будет пользоваться той частью, какая ему необходима для разумного обеспечения личных нужд, и будет действовать как опекун оставшейся части, которая будет использоваться во благо общества».

Впрочем, очень странно и то, что нынешние царьки индийского истеблишмента — государства, которое так беспощадно утюжило наксалитов,— сейчас повторяют то, что когда-то давно говорил Чару Мазумдар: «Китайский путь — это наш путь».

Вверх тормашками. Шиворот-навыворот.

Китайский путь переменился. Китай уже сделался могучей державой и хищнически кормится другими странами, посягает на природные ресурсы других народов. Но партия по-прежнему права, просто… партия переменила мнение.

Когда партия выступает в роли поклонника (как сейчас обстоит дело в Дандакаранье), который добивается расположения народа, внимательно прислушивается ко всем его нуждам, тогда она действительно становится Народной партией, а её армия — действительно Народной армией. Но после революции — до чего легко этому роману превратиться в злополучный брак! Как легко былая народная армия может обратить оружие против собственного народа! Сегодня в Дандакаранье партия хочет, чтобы бокситы оставались внутри горы. А что, если завтра она переменит мнение? Но разве можно, чтобы наши опасения по поводу будущего парализовали нас сегодня?

Танцы будут продолжаться всю ночь. Я возвращаюсь обратно в лагерь. Там Маасе, она не спит. Мы болтаем до глубокой ночи. Я даю ей почитать книжку Неруды «Стихи капитана» (я на всякий случай захватила её с собой). Она вновь и вновь спрашивает: «А что думают о нас там, далеко? Что говорят студенты? Расскажи мне о женском движении, какие там главные проблемы?» Она расспрашивает про меня, про мои книжки. Я стараюсь как можно честнее познакомить её с тем хаосом, в котором живу. Потом она заговаривает о себе, о том, как вступила в партию. Рассказывает, что её друга убили в мае прошлого года в фальшивом «столкновении». Его схватили в Нашике и повезли убивать в Варангал. «Его наверняка зверски пытали». Она как раз собиралась с ним встретиться, когда узнала, что его схватили. С тех пор она всё время в лесу. Она надолго умолкает, а потом рассказывает, что когда-то давно, много лет назад, была замужем. «Его тоже убили в столкновении,— говорит она — и добавляет с разрывающей сердце точностью: — только в настоящем».

Я лежу без сна на своём джхилли, думая о затяжной печали Маасе, слушая барабанный бой и звуки затяжной радости с праздничной площадки, и вспоминаю идею Чару Мазумдара о затяжной войне — эту главную заповедь маоистской партии. Из-за неё люди думают, что предложения маоистов вступить в «мирные переговоры» — это обман, всего лишь уловка, позволяющая выиграть время, передохнуть, чтобы затем перегруппироваться, перевооружиться и снова продолжить затяжную войну. А что такое затяжная война? Ужасная ли это вещь сама по себе — или это зависит от характера самой войны? Что, если бы люди здесь, в Дандакаранье, не вели свою затяжную войну в течение последних 30 лет? Где бы они были сейчас?

И неужели маоисты — единственные приверженцы идеи затяжной войны? Почти с самого момента провозглашения своей независимости Индия превратилась в колониальную державу, которая занимается аннексией территорий и ведением войн. Она всегда без колебаний прибегала к военному вторжению для решения политических проблем — можно вспомнить Кашмир, Хайдарабад, Гоа, Нагаленд, Манипур, Телангану, Ассам, Пенджаб, наксалитское восстание в Западной Бенгалии, Бихаре, Андхра-Прадеше и теперь ещё в племенных областях Центральной Индии. Государство безнаказанно убивало десятки тысяч людей, подвергало пыткам сотни тысяч. И всё это — под милостивой маской демократии. Против кого велись все